Детская войнушка: Недопустимое название — Викисловарь

Детская войнушка: по пояс в ледяной воде и с автоматом в руках

Однажды в выходные жители садоводств, прилегающих к поселку Плишкино, решили, что в окрестных лесах началась война – ну, или как минимум проходят учения спецназа ГУФСИН, чей полигон располагается неподалеку. Об этом красноречиво свидетельствовали частые взрывы, автоматная пальба и движение бронетехники. Однако на самом деле «владения» спецназовцев в этот раз оккупировали детишки.

«Младшие коллеги», занимающиеся по программе «Юный спецназовец», воевали всерьез, не щадя себя: бежали на последнем дыхании через лес и болотистую топь, брели по пояс в ледяной воде, отчаянно сходились с противниками в рукопашном бою. Большинству из них еще не исполнилось и двенадцати лет. 

Фото: Игорь Алексич

«Юный спецназовец» – это проект Иркутской областной организации ветеранов разведки и спецназа. ОФП, единоборства, стрельба, акробатика, основы выживания, высотная, альпинистская, медицинская, психологическая и даже юридическая подготовка – всему этому бывшие бойцы спецподразделений учат мальчишек и девчонок, противопоставляя спецназовскую романтику влиянию улицы и криминала, наркотикам и засилью интернета.

Всего в Приангарье действует 23 таких отряда, десять из которых – в Иркутске.

– За основу нами были взяты воинские уставы и Положение о Всесоюзной пионерской организации — так появилась программа «Юный спецназовец», – рассказывает руководитель организации ветеранов разведки и спецназа Павел Матвеев. – Все наши курсанты занимаются в военизированной форме с различными нашивками, цвета которых свидетельствуют об уровне подготовки. Получить их весьма непросто: для этого необходимо пройти специальные испытания, разработанные на основе старых нормативов ГТО, а также современных кадетских классов и спортивных школ. 

Фото: Игорь Алексич

Самая почетная, голубая, нашивка называется «знак отличия» — для желающих завоевать ее спецназовцы ежегодно проводят двухдневные испытания. Нынче в них участвовало около полутора сотен отлично подготовленных юных бойцов. Однако требования, предъявляемые к претендентам, оказались столь высоки, что большая часть отсеялась в первый же день, когда проверялась не только их физическая подготовка (подтягивания на перекладине, бег на короткие дистанции, комплекс специальных упражнений), но и многое другое.

Это и приемы рукопашного боя, и знание частей и механизмов автомата Калашникова и пистолета Макарова, и навыки в сборке-разборке оружия, и знакомство с основами альпинизма (снаряжение, узлы, виды веревок и условия их применения). Малейшая ошибка или несоответствие нормативам – замечание, два замечания – сход с дистанции. Впрочем, на следующий день в Плишкино все равно приехали многие из тех, кто сошел с дистанции накануне – поучаствовать в следующих этапах отбора. Правда, не рассчитывая на получение заветного знака, как говорится просто «для себя».

Фото: Игорь Алексич

Согласно условиям, ребятам необходимо пробежать несколько километров по пересеченной местности. Причем марш-бросок осложнен всевозможными дополнительными заданиями: это передвижение ползком и гусиным шагом, переноска раненых, отжимания, приседания, спринтерские ускорения, переправа через водный поток на веревках, стрельба по мишени, а также вполне себе «взрослая» полоса препятствий, где проходят испытания на право ношения краповых беретов спецназовцы ГУФСИН.

Фото: Игорь Алексич

На участников марш-броска из засад нападали инструкторы – ветераны разведки и спецназа. Конечно, их автоматы были заряжены холостыми патронами, но тем не менее сражались они по всем правилам воинской науки. А сразу после финиша – тест по высотной подготовке, заключавшийся в спуске по стене трехэтажного здания. И вишенкой на торте – пять раундов рукопашного боя со сменой противника. Причем для старшей возрастной группы (16+) в роли противников выступали все те же инструкторы, и дрались они со своими воспитанниками абсолютно всерьез.

Фото: Игорь Алексич

– И сила духа, и выносливость у парней на высоте. Несмотря на то, что усталость от марш-броска, полосы препятствий и других испытаний давала о себе знать, – вытирает кровь с разбитой губы Стас Купряков, в 2019–2020 гг. служивший в 45-й бригаде спецназа ВДВ.

– Если кто-то из них решит пойти в войска специального назначения – можно считать, что сегодня они прошли хорошую обкатку.

Один из таких «обкатанных» – студент четвертого курса Иркутского политеха Данил Кузьмин. Благодаря проекту «Юный спецназовец» он нашел себя и теперь после получения диплома о высшем образовании планирует не карьеру инженера, а службу в спецвойсках.

– Я безумно рад, что справился со всеми испытаниями. Не ожидал, что будет так круто и придется буквально ломать себя. Очень тяжело дался марш-бросок. Помогла вера в себя и хорошие товарищи, которые бежали рядом: в моменты слабости и сомнений смотрел на них и делал как они.

Кроме Данила вожделенные знаки отличия получили еще 11 человек – из полутора сотен вышедших на старт в первый день. Впрочем, до финиша добралась не только эта «великолепная дюжина», а подавляющее большинство участников испытаний – и все они, по мнению весьма компетентных людей, продемонстрировали отличную подготовку.

Фото: Игорь Алексич

– Очень много достойных ребятишек! Даже 6–7-летние дети пробежали два километра через грязь, через болото, а старшие и вовсе десять километров. На это способен далеко не каждый взрослый. Значит, есть у нас достойные преемники, значит, есть у России будущее! – уверен присутствовавший на испытаниях Михаил Юрьевич Шестаков, снайпер взвода специальной разведки 74-й гвардейской мотострелковой бригады, которому в годы службы довелось участвовать в боевых действиях в Чечне и Донбассе.

Смоленская газета — Не только детская «войнушка», но и взрослый спорт

Общество

Лазертаг – командная игра, которая изначально была одним из способов тактической и стрелковой подготовки военнослужащих, отработки ими навыков совместных действий. Однако достаточно быстро она завоевала популярность, что называется, у «гражданских» и стала отличным способом провести время вместе и, кроме того, размяться физически. Да, такие же возможности предлагают и пейнтбол, и страйкбол, но у лазертага есть несколько, причём важных с разных точек зрения, преимуществ. О них, а также о планах добиться признания этой игры видом спорта рассказал в эфире радиоканала «Смоленская весна» президент региональной общественной организации «Спортивный лазертаг Смоленской области» Дмитрий СОЛОДОВ.

– Дмитрий, ты в своей жизни интересовался самыми разными вещами, но последние пять лет серьёзно увлекаешься лазертагом. Чем же он так тебя зацепил?

– Несобранностью! В 2015 году я побывал на большом лазертаг-фестивале в подмосковном Алабино, где проходит танковый биатлон. Тогда я увидел огромное число замотивированных, интересных людей, которые занимаются лазертагом пусть ещё не профессионально, но уже на уровне полупрофессионалов: они озадачивались оборудованием, подготовкой, тактиками, стратегиями, какими-то навыками. Но я выяснил, что если пейнтбол, например, это спорт – там есть федерации, любительские и профессиональные лиги, спортивные и тактические направления, то в лазертаге эта ниша абсолютно пуста. Дальше игры ничего не выходило: не было ни единых требований для соревнований, ни нормативов, ни единых целей и задач! Доходило до абсурда: ребята, приезжая с Дальнего Востока в Петербург поиграть к своим друзьям, не могли сделать это нормально, потому что кардинально отличались настройки оборудования, правила и организация. И на фестивале я задал вопрос руководителям клубов: «Может быть, мы объединимся в одну большую организацию? Как часть большой федеральной сети вы будете иметь больший вес, у вас будут возможности развиваться, взаимодействовать с государственными органами, федеральными агентствами, с молодёжными и патриотическими организациями». И мне сказали: «Это здорово! Давай делать!»

– А ты тогда понимал, что это может быть не только общественное начинание, но и отличный бизнес-проект?

– Я тогда занимался бизнесом, поэтому смотрел на это, скажем так, предприятие с точки зрения именно бизнес-процессов. Любая общественная организация, если она сама себя не окупает, не привлекает в свои ряды новые ресурсы, людей, знания, средства, обречена на увядание. Общественная организация, даже та, у которой нет цели зарабатывать деньги, должна привлекать к себе если не финансы, то интерес – интерес людей, на который уже стекаются инвесторы, партнёры и так далее, чтобы организация могла полноценно реализовывать свои цели и задачи.

– Задуманное пять лет назад удалось реализовать?

– Процесс ещё не закончился. Вернее, мы с коллегами замахнулись на очень большой проект и сейчас делаем только первые шаги. Основным шагом было объединить большое количество людей, спортсменов, клубов в одну организацию. Это удалось сделать: сейчас у нас 56 региональных отделений. Плюс с нами коллеги из Белоруссии, Латвии, Казахстана, то есть мы уже имеем предпосылки к международной организации.

Мы взаимодействуем с Министерством спорта, с огромным количеством юристов, которые помогают нам составлять документы для регистрации вида спорта. Опять же, очень долгим был подготовительный этап, потому что не было базы. По любому другому виду спорта, который зарегистрирован в других странах, можно взять базу, перевести её и применять у нас. А здесь всё нужно делать с нуля, потому что нужно ещё найти специалистов, либо, если их нет, самому стать специалистом.

Компьютерная стрелялка на уличной площадке

– А это может быть связано с тем, что в нашем обыденном представлении лазертаг и спорт – далёкие друг от друга вещи? То есть футбол, хоккей, тяжёлая атлетика – это спорт, а лазертаг… В чём его спортивность?

– В чём спортивность? Очень просто: можно вспомнить любые соревнования по пейнтболу, где красивые надувные фигуры, две команды, задача которых – поразить соперников либо выполнить другую миссию, например, захватить флаг на базе противника. В лазертаге принцип практически такой же: есть равнозначное для обеих команд поле, есть укрытия, есть определённый сценарий, по которому играют команды. Одно из отличий заключается в том, что выстрел производится не шариком, не маркером, а тагером – лазерной винтовкой, как её называют в Министерстве спорта, и поражение фиксируют датчики поражения, которые закреплены у спортсмена на теле. То есть преимущество в том, что нет травмирующего фактора. Этим видом спорта, а в дальнейшем различными дисциплинами лазертага смогут и уже могут заниматься дети с шести-семи лет, чего не позволяют именно травмирующие элементы в страйкболе и пейнтболе.

– То есть здесь не нужны какие-то физические особенности организма, не нужно обладать какой-то силой, быстротой бега? Или нужно говорить, как и в других видах спорта, о комплексе качеств, которые участник игры должен объединить и этим гарантировать себе успех?

– Безусловно, да! Здесь важны выносливость, сила, скоростные качества и одновременно – тактические навыки, умение работать в команде. Это что касается военных, прикладных дисциплин: умение работать в команде, сигналы, перебежки, страховки и так далее. Имеют место и элементы прикладной стрельбы: ты должен уметь правильно целиться, стрелять, считать, сколько у тебя пусть и виртуальных, но патронов осталось в магазине, смотреть на своих товарищей и взаимодействовать с ними. То есть, да, это комплекс физических, тактических, умственных навыков, которые объединяются на площадке.

– По большому счёту, это отличная возможность перетащить ребёнка от компьютера, где он увлечён стрелялками, на площадку к ровесникам? Это же гораздо лучше, чем сидеть за компьютером!

– Это то, чем мы, собственно, и занимаемся.

– Что ж, сверхзадача понятна и цель благая, но чтобы её достичь, нужно выполнить массу условий. В первую очередь организовать место, где будут проходить тренировки. В Смоленске уже есть площадки, куда родители могут привести ребёнка?

– У нас работают две секции: одна – в школе № 2, вторая – на базе ДОСААФ, в спортивном зале. Единственное, в школе занятия временно приостановлены, потому что в спортзале идёт ремонт, но в ДОСААФ секция проводится. Две смены, четыре раза в неделю занятия, по два занятия для каждой смены. Грант Росмолодёжи, который мы получили в 2020 году, позволил нам проводить бесплатные занятия в секции, куда дети могут прийти и получать базовые знания, физическую подготовку, практические навыки командного взаимодействия и тактики. На эти же средства мы проводим бесплатные турниры для всех желающих детей – на открытых площадках школ.

– А в период пандемии, когда все сидели по домам, тренировки проходили?

– Для некоторых это время действительно было как каникулы – есть фактор родителей, которые заботятся о своих детях и говорят им сидеть дома. Но и в данной ситуации мы попробовали выкрутиться: связались с участниками всероссийского турнира по лазертагу, который проходил годом ранее, и попросили победителей во всех возрастных группах записать видео, как тренируются чемпионы во время пандемии. Каждый спортсмен записал видео, как он занимается дома или на площадке, какие упражнения делает, и эти видео мы размещали в своих социальных сетях, чтобы дети смотрели на чемпионов и на их примере учились заниматься спортом.

Новый бренд Смоленска

– Дмитрий, решение разместить штаб Федерации лазертага в Смоленске вызвано тем, что ты сам в Смоленске, или же есть некие договорённости с производителем оборудования?

– Договорённости с производителем нет, хотя компания Laserwar, как многие знают, находится в нашем городе и является одним из ведущих игроков на международном рынке оборудования для лазертага. Так повелось в последние несколько лет, что все знаковые инициативы в мире лазертага происходят именно из Смоленска, и многие организации уже называют наш город столицей лазертага. Поэтому одна из наших миссий – не уходить в Москву, оставить федерацию у нас, сюда приглашать людей и здесь организовывать знаковые мероприятия, то есть перетащить центр внимания на Смоленск.

– Это будет ещё один бренд нашего города?

– Абсолютно так. Нам помогала администрация области. Например, в 2019 году «Майские манёвры» – турнир, который проводит наш производитель с партнёрами, – состоялись в Краснинском районе уже в формате фестиваля. На такие мероприятия приезжают и россияне, и белорусы, и латыши, и казахи – география очень большая. Тем самым мы повышаем интерес к Смоленской области, улучшаем её статус. Опять же, благодаря таким мероприятиям развивается туристическая деятельность: грех не остановиться у нас на пару дней, не зайти в собор, не пройтись вдоль крепостной стены. Это же здорово!

– Безусловно! Но в нашем городе также будет создаваться центр по подготовке тренеров и судей – это ведь тоже очень важная миссия, и вы берёте её на себя. А ведь ответственность большая: от того, как вы подготовите тренеров, будет зависеть и дальнейшее развитие лазертага…

– Безусловно. Одна из задач федерации – подготовка кадров. Не только спортсменов и руководителей региональных отделений, но и кадров для обслуживания соревнований, подготовки спортсменов и всей структуры. Федерация, получив статус спортивной организации, должна быть готова работать, получать аккредитации региональных отделений, не оставляя это на потом. Некоторые организации сначала регистрируются, получают аккредитацию по виду спорта, а потом начинают думать, какая у них будет градация регалий, какого уровня будут соревнования… У нас задача – сделать это уже сейчас, чтобы к моменту получения статуса спортивной организации всё уже было на потоке, чтобы у людей не было стресса, мол, «теперь мне нужно много документов заполнять», «нужно вести секцию». И к этому мы сейчас наших коллег готовим – это нужно, чтобы привлекать свежую кровь, популяризировать спорт, оттачивать мастерство организаторов, судей, тренеров.

– Ещё одна задача, которую вы перед собой ставите, – создание центра молодёжного инновационного творчества. Для чего?

– Людям нужно не только давать возможность развиваться как спортсменам, тренерам и судьям, но и давать им навыки и знания, которые они смогут применять в «гражданской» жизни. То есть давать молодёжи шанс получить дополнительное образование по специальностям, которые будут востребованы в ближайшее время. Нужно давать нашим воспитанникам что-то помимо спорта, а так как дети – наше будущее, им нужно давать максимум полезного из того, что мы в принципе можем дать. Может быть, это будет центр молодёжного инновационного творчества, может быть, центр профессиональной подготовки детей и подростков, чтобы они уже в раннем возрасте могли получить какие-то знания, которые в дальнейшем могут переформатироваться в профессию – современную и востребованную.

От 6 и старше…

– Мы в основном говорим о детях, но ведь лазертаг не имеет возрастных границ. Насколько востребован этот вид спорта у взрослых людей, зачем они туда приходят и что получают?

– Среди спортсменов у нас одинаковое число взрослых и детей. Я не смогу ответить на вопрос однозначно, потому что, как и в любой другой спорт или хобби, каждый человек приходит со своими целями, задачами и мыслями. Могу сказать, что на игры, которые проходят в клубе, на соревнования приезжает большое количество команд – более двадцати команд, и основной возраст в них – 25–38 лет. Они приезжают, чтобы доказать, что они сильнейшие. Возможно, они приходят из пейнтбола и страйкбола, и лазертаг – дополнительная возможность «прокачаться». Следует отметить, что если мы говорим про спортивный лазертаг – в помещении с надувными укрытиями, он намного более динамичный, чем пейнтбол и страйкбол, потому что приходится очень много бегать, и многие просто в середине игры останавливаются и выдыхают со словами: «Я больше не могу». Взрослые приходят бросить себе вызов, показать, на что они способны, показать своё мастерство, потому что многие любят военно-тактические, спортивно-тактические игры. Я думаю, что это всё же спортивный интерес.

– И, наверное, у многих возникает желание почувствовать себя мальчишкой, который не наигрался в войнушку?

– Абсолютно верно. Кстати, если говорить о так называемых сборных играх, которые обычно проходят по выходным, на них приезжают любители и профессионалы совершенно разных возрастов. И очень часто приезжают папы в возрасте тридцати – сорока лет со своими детьми по шесть, семь, двенадцать лет. Это повод держать себя в форме – ты бегаешь, взаимодействуешь, и это возможность показать своему ребёнку, что спортом и активным образом жизни нужно заниматься, это полезно.

– Это действительно хорошо! Дмитрий, в последнее время власти призывают бизнес быть в первую очередь социально ориентированным. Лазертаг – не самый дешёвый вид спорта, и для того, чтобы полностью экипировать своего ребёнка, нужно серьёзно вложиться. Насколько вы готовы пойти навстречу, скажем, многодетным родителям и помочь им в организационных моментах?

– Начнём с того, что лазертаг – не хоккей: не нужно покупать свою экипировку с коньками, шлемом и формой. Здесь нужна спортивная одежда: шорты, кеды, футболка, головной убор, например кепка или бандана.

– А специальный жилет?

– Жилет, головная повязка, тагер на тренировках и соревнованиях всегда предоставляются организаторами. То есть тебе нужно только желание и время, чтобы прийти на тренировку и позаниматься. Мы считаем, что лазертаг – максимально социально ориентированный вид спорта. Если мы говорим про пейнтбол и страйкбол, хотя я ничего против них не имею, ты должен заплатить не только за тренировку, но ещё и за шары, за заправку маркера газом и так далее – есть сопутствующие расходы. Здесь же есть заряженный от обычной розетки тагер и головная повязка, которые работают без проблем, и, кроме того, нет травмирующего фактора.

– То есть ребёнка можно отправлять на тренировку, как на физкультуру в школу? В том же самом виде?

– Да! Как я и сказал, простая спортивная форма, которую ты после тренировки меняешь на обыкновенную одежду и идёшь домой. Дополнительно ничего покупать не нужно.

Часть большой семьи

– Ты можешь себя назвать профессиональным игроком в лазертаг?

– Нет! Я только учусь. Но вот когда лазертаг будет видом спорта, когда можно будет сдать нормативы, когда я получу документ, в котором будет указано «профессиональный игрок, профессиональная лига», тогда я скажу: «Да! Я профессиональный игрок». А пока я вместе с детьми прихожу на занятия по воскресеньям, бегаю в зале и тренируюсь.

– То есть дети запросто могут обыграть тебя?

– Некоторые – да! Они настолько хорошо бегают, стреляют и играют, настолько уже подготовлены, что мне тяжело будет дать им фору.

– Если говорить об уровне подготовки смоленских ребят, в перспективе мы сможем создать из них сборную России?

– Из смоленских в том числе, потому что во многих регионах есть сильные команды и спортсмены. Сборная же собирается не из одного клуба или города, она собирается по всей стране. Ребята талантливые есть, но сейчас я не могу сказать, что, например, именно из Смоленска будут три спортсмена в сборной. Спортсменов очень много, и даже несмотря на пандемию, в регионах, где это возможно, проводятся соревнования, и мы видим, что даже во время пандемии у спортсменов растёт уровень мастерства. Всё становится серьёзнее – и спортсмены, и подготовка, и мне уже по-хорошему страшно предположить, что будет в 2021 году. Я думаю, люди приедут очень подготовленными. Это связано и с тем, что лазертаг как спорт ещё только проходит становление, и раньше ребята просто показывали всё, на что они способны. А сейчас они изучают правила, смотрят видеозаписи команд, с которыми предстоит играть, то есть подготовка выходит на уровень профессиональных спортсменов.

– Каким образом вы привлекаете молодёжь? Ходите по школам, рассказывая о том, что есть такая игра, предлагаете попробовать свои силы? Как можно убедить меня, фаната футбола, в том, что лазертаг круче?

– А переубеждать не нужно, нужно дать попробовать. Приглашаем ребят бесплатно прийти на занятие или на соревнования, которые мы проводим: если нет футбольной тренировки, побегаете у нас, заодно и постреляете. Пробуют, и, как в любом спорте, понравилось – остался, не понравилось – занимаешься другими делами. Ещё мы проводим школьные бесплатные турниры, на которые приглашаем все школы города – в определённой возрастной категории. Спасибо городскому управлению образования и молодёжной политики, которое информирует школы, и они собирают команды, предоставляют нам площадки. Кстати, открытой спортивной площадки рядом со школой вполне достаточно. А на мероприятиях уже говорим о том, что у нас есть секции, группы в соцсетях, где можно посмотреть, чем мы занимаемся, записаться и прийти на пробное занятие. А дальше – как сарафанное радио: кому-то понравилось, кто-то привёл своих одноклассников, кто-то из прохожих увидел и привёл ребёнка, кто-то сам приехал на сборную игру.

– Если дать краткую характеристику человека, который увлечён лазертагом, – какой он?

– Это компанейский человек, с хорошей физической, легкоатлетической подготовкой. Он должен уметь быстро бегать и быстро останавливаться, хорошо владеть координацией, уметь стрелять и вести цель – прогнозировать, куда она пойдёт из укрытия. Спортсмен также должен уметь работать в команде, слушать, координировать и контролировать действия коллег, уметь работать парами и тройками, то есть владеть, можно и так сказать, техниками ведения боя. Ещё нужен аналитический склад ума, потому что спортсмен должен анализировать действия игроков, которые являются его зеркальным отображением, то есть работают по его флангу, направлению, позиции. Игрок должен понимать стратегию соперников, чтобы во время смены сторон либо между раундами доносить информацию до капитана и вовремя перестраивать свою стратегию. Довольно много навыков, которые можно получить, развивать, и они помогут не только на спортивной площадке, но и в повседневной жизни.

– Дмитрий, если подводить итоги, каким ты видишь место Смоленска в мире лазертага?

– Хочется, чтобы здесь появилась площадка, которая сможет принимать международные соревнования, выставки, форумы, учебные семинары, конференции. Я хочу, чтобы наше движение жило и развивалось, потому что я вижу, сколько людей в России и других странах живут лазертагом. Я вижу, что им нужна федерация – они хотят быть частью большой семьи, предлагают и хотят развивать инициативы, чтобы и они сами, и дети могли заниматься этим видом спорта.

Александр ЕРОФЕЕВ, Ксения ВАСИЛЬЕВА

Фото: из архива Дмитрия СОЛОДОВА, vk.com/russian_lasertag_federation

Войнушки — лазертаг | Развлечения для взрослых и детей

Экшен-игра «Войнушки»

1. ДОКТОР

Оружие одного из членов команды настраивается в режим доктора (стреляя в своих он восстанавливает им жизни и боеприпасы). В каждой команде по одному доктору. Задача игроков поразить всех членов команды противника. Для этого необходимо в первую очередь поразить доктора, чтобы он не мог воскрешать своих игроков. Побеждает команда поразившая всех игроков соперника.

2. ЗАХВАТ ТОЧКИ

Каждая из команд имеет электронную контрольную точку. Задача игроков уничтожить контрольную точку противника. Для поражения точки игроки должны выстрелить в верхнюю часть контрольной точки. При попадании таймер считает количество захватов точки. Цветовой индикатор показывает сколько процентов жизней остается у точки после захвата точки определенной командой — зеленый цвет ( 100%- 70%), синий цвет (70%- 50%) , желтый( 50%-25 %), красный (25%-0%). После уничтожении точки точка загорается цветом команды и дает звук сирены, сообщая о победе команды. Для восстановления жизней и боеприпасов каждая команда имеет в своем арсенале «воскрешалку» — отдельное устройство, которое команда прячет и охраняет от соперников.

3. УДЕРЖАНИЕ ТОЧКИ

Команды играют с одной контрольной точкой. Точка работает в режиме удержания с учетом времени шахматного порядка. Для захвата и удержания цветом своей команды точки игроки должны выстрелить в верхнюю часть контрольной точки. При захвате точка загорается цветом команды, к которой принадлежит игрок. Команда выигрывает, если время удержания истекает у нее первым. Для восстановления жизней и боеприпасов каждая команда имеет в своем арсенале «воскрешалку» — отдельное устройство, которое команда прячет и охраняет от соперников.

4. ФЛАГИ

Суть игры заключается в хищение флага с базы соперника и переносе его на свою базу. Сложностью игры является то, что флаг забранный с базы соперника теряет свою энергию за определённое время, поэтому игрок который несет флаг должен поражать его с помощью оружия, для поддержания жизнеспособности флага. Если флаг потерял свою энергию полностью, его надлежит вернуть на базу соперника для восстановления его энергии. Если игрок смог донести флаг живым до своей базы, его база издает звук сирены и переливается разными цветами, что означает что задача команды выполнена и команда одержала победу. Для восстановления жизней и боеприпасов каждая команда имеет в своем арсенале «воскрешалку» — отдельное устройство, которое команда прячет и охраняет от соперников.

«Войнушки» — это интереснейший симбиоз лазертага и квеста.

При выборе детских развлечений родителе зачастую задаются вопросом — что же все таки лучше? Мы поможем вам ответить на этот вопрос!

Почему же лазертаг лучше других детских развлечений? Ответ прост: лазертаг – это прекрасная замена виртуальным стрелялкам и дворовым пострелушкам с палками и игрушечными пистолетиками. Лазертаг даёт возможность сделать подобные пострелушки намного интереснее. Ведь этот вид детских развлечений имеет множество игровых сценариев и отличается своей необычностью.

Многие ребятишки без ума от компьютерных стрелялок. Однако взрослым людям следует понимать, что долгое засиживание перед компьютером вредно для глаз и позвоночника. Лазертаг в этом плане полностью безопасен и даже напротив помогает развить физические качества ребёнка.

По сравнению с пейнтболом, лазертаг не оставляет синяков и не пачкает одежду. При этом, для лазерных перестрелок не нужен ни костюм, ни защитные очки. И плюс ко всему, после игры у Вашего ребенка останутся только позитивные эмоции.
А лезертаг совмещенный с квестом, помогает детям развивать внимание, сообразительность и смекалку.

А теперь вместе с Вами давайте рассмотрим основные плюсы этой замечательной игры

Доступность игры

Доступность игры в лазертаг просто потрясающая. Ведь в неё можно играть детям, начиная с 7 лет. Помимо этого, лазертаг – это единственная военно-тактическая игра, разрешенная для детей. Другие игры, вроде пейнтбола, достаточно болезненны для совсем юных ребятишек. Лазертаг лишён подобного недостатка, поскольку в нём ребёнок не чувствует никаких попаданий, а после игры на теле не остаётся никаких синяков.

Инфракрасные лучи, используемые в лазертаге, абсолютно безопасны для кожи и глаз. В лазертаг-пистолетах используется тот же принцип работы, что и в телевизионных пультах. Всвязи с чем можно не беспокоиться за здоровье ребёнка и смело отпускать его на лазертаг.

Легкое оружие для игры

Пистолет для лазертага «LaserKIds-ПЧ PRO» – это самое легкое оружие, предназначенное для детского лазертага. Его вес вместе с электронной повязкой составляет всего 500 г, что позволяет использовать пистолет детям с 7 лет.

Безопасность проведения игр

Третий плюс лазертаг – это полная безопасность проведения игр. Как уже говорилось ранее, лазертаг не оставляет синяков, поскольку в нём отсутствует физическое попадание по игроку. То есть, ребенок никак, кроме вибрации повязки и звуковых эффектов, не будет ощущать «ранение». Пейнтбольную краску заменяют уже знакомые вам инфракрасные лучи, которые полностью безопасны для глаз и кожи. И они никак не ощущаются ребенком.

Кроме всего прочего, инфракрасные выстрелы более точны и не зависят от ветра. Иными словами, куда прицелился туда и попал. В таком случае попаданий будет намного больше. И это опять же повышает интересность игры для детей.

Лазертаг на день рождения ребенка

Что может быть лучше, чем устроить игру в лазертаг на день рождения ребенка. Такое времяпровождение обязательно должно понравиться юным именинникам. Для маленьких любителей поиграть в компьютерные стрелялки лучшего подарка на именины и не придумать. Ведь, где, как не в лазертаг клубе можно отметить праздник вместе с друзьями, а заодно и отточить навыки игры?

Вам, как родителю, возможно также будет интересно сразиться с вашим ребенком в лазертаг-битве (скажем, в лабиринте на арене или на другой игровой площадке). Попробуйте, вам обязательно понравится.

Командная игра для детей

Лазертаг – отличная командная игра для детей. Ведь, объединяясь в команды, дети начинают учиться командному мышлению. Лазертаг учит юных сорванцов тому, что, играя в команде и положившись на друзей можно достичь конечной цели. Навык командного взаимодействия обязательно пригодится в жизни. И лазертаг – это хороший шанс развить этот навык уже в детском возрасте.

Игра без экипировки

Играть в лазертаг можно без экипировки, форма одежды может быть любой.

Крутые лазертаг сценарии

Ещё один интересный бонус – этовозможное разнообразие сценариев, которые помогут получить больше удовольствия от игры. Популярным сценарием для детей и взрослых является захват контрольной точки или флага команды соперников.
Стоит упомянуть, что лазертаг оборудование поможет отыграть любой задуманный сценарий. Гибкая система настроек позволяет менять сценарии в режиме реального времени, что вносит элемент неожиданности и, в свою очередь, повышает интерес от игры.

Лазертаг квесты

Мы организовываем лазертаг квесты. Квесты, как правило, проходятся в лабиринте в одиночку либо вместе с напарниками. По большому счёту, лазертаг квест – это модифицированный сценарий, в котором игрокам помимо обычной стрелялки приходится еще и разгадывать различные задачи. Сценариев лазертаг квестов на одной площадке может быть огромное множество, более того, мы можем реализовать ваш сценарий игры на нашей арене.

Легкость эксплуатации лазертаг оборудования

Легкость эксплуатации оборудования позволяет играть в лазертаг даже маленьким детям. Включение комплекта (пистолет и электронная повязка) производится инструктором нажатием одной кнопки. При этом, во время игры, ребенку нужно просто целиться и стрелять. Все остальное за него сделает электроника. В детском лазертаге, зачастую, выставляется автоматическая перезарядка, чтобы юный штурмовик не отвлекался от игры.
Перед игрой инструктор проводит инструктаж, в котором подробно объясняет все правила игры.

Игровая атмосфера

Лазертаг – настоящая игровая атмосфера, которая превосходит компьютерные игры на порядок. Помимо этого, атмосферности игре добавляют различные лазертаг сценарии и квесты, о которых было написано выше.

Две зоны на 12 и 18 человек 1 час 1000 р.

г. Саратов, ул.Чернышевского, д. 57а

Что такое нерф? | База Героев

Содержание статьи:

  1. Что такое нерф
  2. Где можно поиграть в Nerf
  3. Бластеры
  4. Подойдет ли Нерф на день рождения ребенку?

Мальчишки с детства любят играть в войнушку. Эта активная игра не теряет своей популярности из года в год. Детская индустрия игрушек предоставляет огромный выбор снаряжения, имитирующее автоматы.  Детское оружие должно быть безопасно для ребенка, к таким можно отнести бластеры Nerf от компании Hasbro.

Что такое нерф

Nerf – это бренд детских бластеров, созданный в 1960 году. Игрушка стала настолько популярной, что существуют целые турниры и битвы в нерф. Игра в nerf – аналог взрослого пейнтбола, вместо краски используют поролоновые патроны. Они безопасны для детей и не оставляют ссадин и следов от краски. В нерф можно играть с пяти лет. Детям младше пятилетнего возраста будет тяжело носить и перезаряжать бластеры. В игре можно принимать участие как командой (до сорока человек), так и в одиночку.

Командная битва идет по одному из сценариев:

  1. Сигнал. В битве могут принимать участие не меньше четырех человек (желательно четное количество игроков). По сценарию команда, преодолевая различные препятствия должна отправить важное сообщение на свою базу. Для этого необходимо, отправиться в центр игровой зоны. Попадая в штаб, участники должны нажать кнопку, тем самым запуская механизм передачи сигнала. Побеждает та команда, которая быстрее справится с заданием.  Количество жизней бесконечно. При попадании в игрока, он должен отправиться на старт, и начинать игру сначала.
  2. Захват флага. Количество игроков от четырех и более. Каждая из команд на своей базе имеет флаг. Цель: захватить и перенести в свой штаб флаг соперника. В случае поражения игрок кладет трофей на землю и возвращается на базу. Выигрывает та команда, в которой больше флагов соперника.
  3. Защита базы. Участники делятся на два табора, один из которых нападает, а второй защищается. На территории оборонительной команды, находится флаг. Вторая команда должна захватить и переместить его на свою базу. Главная цель сражения продержаться определенное время и защитить свое знамя. При ранении атакующего игрока, ему необходимо вернуться на старт, и начать игру сначала.  Если ранен участник из оборонительной команды, он выбывает из игры.
  4. Сражение. Команда начинает свой бой из противоположного конца игровой зоны. Задача игры: попасть и выбить  из игры участников противоположной команды. Участник битвы имеет только одну жизнь, при ранении выбивает из сражения до окончания раунда. Цель игры ранить как можно больше соперников.

Для командного сражения идеально подходят бластеры серии Rival. Они идеально разработаны для группового боя, совмещают в себе высокую мощность и потрясающую точность поражения. Скорость шарика около тридцати метров в секунду. Бластер оснащен специальным индикатором, который позволяет избежать возможность случайных выстрелов.

Где можно поиграть в Nerf в Москве?

Для игры в нерф желательно выбрать немноголюдное место, где можно спрятаться и скрыться от пуль.  Это могут быть как парки, так и школьные стадионы, но найти идеальное место для сражения не просто. Стоит задуматься о проведении сражения на специальных аренах такие, как База героев в Москве.  Преимущества игры на арене:

  • уникальные аттракционы;
  • полная безопасность;
  • огромный выбор бластеров;
  • инструктор, который всегда рядом;
  • защитная амуниция;
  • отсутствие ссадин и следов от краски;
  • увлекательные сценарии игры;
  • организация праздников;
  • максимум положительных эмоций.

Для групповой игры отведена арена размером 200 квадратных метров. Сражение проходит по одному из выбранных сценариев.  Главное преимущество проведения боя на арене в том, что ребенок всегда находится под наблюдением опытного инструктора. Он не только следит за соблюдением правил, но и помогает ребятам, если это необходимо.  Играть можно как с друзьями, так и с другими посетителями площадки.  Также родители могут присоединиться к своим детям. Нёрф разработал для мам и пап специальные бластеры для взрослых, сражение становится еще веселее.

Какие бывают бластеры

Перед тем как выбрать бластер необходимо обратить внимание на то, из чего оно изготовлено, насколько оно надежно и безопасно для ребенка.

  • Материал. Бластеры Нёрф изготавливают из высококачественной пластмассы. Бластеры не имеют мелких деталей, ребенок не сможет повредить и сломать его. Вместо краски используются поролоновые патроны и шарики из вспененной резины. Они абсолютно безопасны для детей.
  • Дизайн. Производители позаботились о внешнем виде детских бластеров. Благодаря яркой окраске и необычной форме напоминает нейтронные пучки из фантастических фильмов.
  • Сопровождение. Игрушка оснащена различными маячками и сигналами, которые делают игру более увлекательной.
  • Эргономичность. Хоть некоторое снаряжение и выглядит огромным, на самом деле оно достаточно легкое и удобное в использовании.

Линейка представлена различными моделями. Наиболее востребованными являются:

  1. Star Wars. Серия бластеров разработана по мотивам культового кино. Такие бластеры позволяют ребенку сражаться с пришельцами, защитить землю от космического вторжения.
  2. Zombie Strike. Специально предназначено для борьбы с зомби. Яркая расцветка приведет восторг любого охотника на мертвецов.
  3. Nerf Rebelle. Кто сказал, что нерф игра для мальчиков, девочки с удовольствием примут участие в сражения. Nerf Rebelle специально разработано для юных леди.
  4. Nerf Mega. Подходит для маленьких игроков (от пяти лет), солидные и массивные на вид. Подходят для ближнего боя.
  5. NERF N-Strike. Одна из популярных серий стреляет поролоновыми стрелами, на конце резиновый наконечник. Они безопасны даже для самых маленьких бойцов.

Прежде, чем выбрать бластер, необходимо определиться с возрастом ребенка. Бластеры рассчитаны для детей от пяти до шестнадцати лет. Подросткам подойдут более мощные и функциональное экземпляры из серии Rival. Детям поменьше в них не так просто разобраться. Также как они оснащены дополнительными приспособлениями. Подростки больше предпочитают полуавтоматы с беспрерывной стрельбой. Детям поменьше лучше отдавать предпочтение бластерам с одиночной стрельбой.

При выборе необходимо обратить внимание на роль в игре:

  • Защитник. Игрокам, выполняющим роль защитника, необходимо иметь бластеры с высокой скорострельностью. Для игры на открытом участке подойдет пушка для дальних дистанций. На закрытой территории – для среднего диапазона. Для защиты базы подойдет HailFire или Firestrike.
  • Снайпер. Не очень популярная роль для игры в Нёрф. Ведь стреляя один раз, участник выдает свое место нахождения. Поэтому снайперские пушки должны быть максимально точными. Стоит обратить внимания на модели Raptorstrike, Longshot, Mega Centurion.

Нёрф – это безопасная игра и отличный подарок на день рождения.

Нерф битва на день рождения ребенку

День рождения – важное событие в жизни каждого ребенка, которое запомнится ему на всю жизнь. Отметить детский день рождения в Москве можно сражаясь в нерф. На арене Базы героев можно организовать настоящий праздник для именинника и его гостей.

Как проходит праздник:

  1. Команда попадает на Базу героев, после чего игроки вместе с аниматором выполняют различные квесты.
  2. Попадают на арену и проходят инструктаж. Получают бластеры и защитную амуницию.
  3. Начинается сражение со злодеем.
  4. После завершения боя, игроки отправляются в штаб и празднуют победу.

Бой осуществляется по одному из сценариев (вторжение Нейруса, Цифровая война, Among Us). Также можно воспользоваться дополнительными услугами: украшение штаба, мастер-классы по стрельбе. На арене работает штатный фотограф, который запечатлит моменты игры и празднования дня рождения.

[статья обновлена 26 августа 2021]

В игре как на войне

  • Военно-спортивные игры «Зарница» и «Орленок» оставили свой след в судьбах практически всех советских детей 60-х, 70-х и 80-х годов.
  • Эти игры входили в план начальной военной подготовки, которая в те времена была обязательным предметом школьной программы.
  • То, что проводится сейчас, сильно отличается по содержанию от проводимого в СССР. Чаще всего это не игра, а скорее смотр строя и песни.

Алексей Юдин: Разговор пойдет о военно-патриотических, военно-спортивных играх «Орленок» и «Зарница». Наверное, многие из нас еще помнят это в России.

Корреспондент: Сегодня в школах не редкость групповые фотосессии ребятишек лет 8–9 в военной форме и с муляжами оружия в руках, приуроченные к 9 мая или 23 февраля. К ним прилагаются строевые смотры и строевые песни, заботливо организованные школьными учителями. Это часть патриотического воспитания, которое почему-то часто крутится вокруг Второй мировой (как ее называют во всем мире) или Великой Отечественной (как ее называют в России). Помимо этого до сих пор практикуются военно-патриотические игры «Зарница» и «Орленок», оставшиеся в наследство от советских времен.

Впрочем, скажем прямо, отношение к этим играм сегодня неоднозначное. Старшее поколение нередко вспоминает их с ностальгической нежностью, а вот сегодняшние родители школьников делятся на два лагеря. Одни говорят: ну, и что же тут плохого: лучше, чем в телефоне сидеть. Другие ратуют за какой-нибудь иной, по возможности не милитаризованный способ выражения любви к родине.

Вообще, в самой игре в войнушку, когда в наличии имеется как минимум две противодействующие группы, вроде как нет ничего плохого. Но «Зарница», в которую играли ребята 9–13 лет, и «Орленок» для ребят постарше – это несколько иной тип игры. Здесь дело доходит до реальных военных учений с использованием спецтехники и спецсредств. Игра была придумана пионервожатой Зоей Кротовой в Пермском крае в 1964 году, чтобы как-то оживить пионерскую работу. На момент введения «Зарницы» военизированные игры уже были устоявшейся частью детской культуры: казаки-разбойники, белые и красные, Красная Армия против фашистов. Поэтому «Зарница» воспринималась взрослыми абсолютно адекватно.

Сегодня мы чаще всего встречаем «Зарницу» в усеченном виде: строевые и военно-спортивные мероприятия, непосредственно сама игра, как правило, отсутствует. Напомним, что по правилам ребята, разбившись на две команды, выбирали себе роли: стрелка, снайпера, связиста, медсестры, повара, разведчика и так далее. Затем каждая из команд устанавливала свой штаб, наблюдательные пункты и прятала свой флаг. Задача – найти флаг противника и не выдать свой. Впрочем, были и другие сценарии для детских лагерей, спортивных площадок и игр во дворе.

В прежнее время «Зарница», равно как и «Орленок», была инструментом воспитания «советского человека»


В прежнее время «Зарница», равно как и «Орленок», была инструментом воспитания «советского человека». Очевидно, что сегодняшняя попытка инсталлировать эти игры в школьное воспитание тоже связана с неким госзаказом. Государству необходимо юное поколение с определенными политическими и идеологическими взглядами. Возможно, бег в противогазах и навыки быстрой сборки автомата Калашникова и не приведут к школьному шутингу, но насколько эти навыки нужны современным детям и подросткам? И нет ли случайно иных моделей формирования патриотизма?

Алексей Юдин: У нас в студии антропологи, старшие научные сотрудники Школы актуальных гуманитарных исследований РАНХиГС Александра Архипова и Мария Гаврилова. Из поколения в поколение одно и то же: девочки – куклы, мальчики – войнушка, индейцы, ковбои, казаки-разбойники. Более того, существовали какие-то интересные проекты, связанные именно с воспитанием мужской части, которые имели какую-то цель, программу: я говорю прежде всего о скаутизме. Какие были сценарии и возможности до «Зарницы»? Понятно, что было пионерское детство. Сейчас надо понять, что было до пионерского детства, что было заимствовано, а что нет. Были ли какие-то предки «Зарницы» в самом отвлеченном плане?

Мария Гаврилова: Предки «Зарницы» были до Второй мировой войны. В Советской России, начиная с 20-х годов, очень активно старались вовлекать детей в массовые игры, многие из которых были именно военизированными.

Алексей Юдин: Патриотическое воспитание в том понимании было целью. Все это было построено на военно-спортивной истории.

Александра Архипова: Не обязательно. Часто все должно было быть построено на правильном восприятии советской ритуалистики. Например, я помню вопли преподавателей детского сада из журнала 20-х годов: дети играют в похороны Ленина – это хорошо или нет? Дети играют в Съезд народных депутатов – это хорошо, а похороны Ленина – непонятно. Спустя десять лет дети играют в суд над врагами народа – это хорошо или нет? Этот вопрос всегда волновал, и всегда очень внимательно присматривались к тому, какие социально-политические реалии попадают вниз, в детскую среду. Но это был самостийный поток, они попадали сами, никто не заставлял детей играть в похороны Ленина или в гражданскую войну.

Алексей Юдин: Играли в красных и белых?

Мария Гаврилова: Да, в красных и белых, в фашистов и коммунистов. Дело в том, что до войны было два периода: 20-е годы – одно, а 30-е, начало 40-х – уже совсем другое. В 20-е существовала своя инерция, очень активно развивались всякого рода педагогические эксперименты, и часть из них пыталась вытеснить то, что они считали устаревшими, идеологически вредными играми, и изобретались новые, идеологически правильные. Часть из этих игр как раз включала какой-то элемент информации о международной политике, о тогдашних событиях в Испании, Германии. Выпускались сборники, где педагогам предлагалось проводить игры с детьми. Брали достаточно известную игровую модель, обычные догонялки или что-то посложнее, под это дело подкладывали сюжет из международной политики или из идеологической доктрины под буржуев и рабочий класс и пытались предложить это детям взамен «бояр», «золотых ворот» и прочего.

Александра Архипова: Одновременно с этим и просто играли во дворе. Услышали про события в Испании – и обыгрывают сценарий.

Алексей Юдин: Эти прообразы «Зарницы», «Орленка» рождались снизу, или они все-таки спускались сверху?

Мария Гаврилова: Отчасти так, отчасти так. Действительно была готовая модель – войнушка, красные и белые, такого типа игры бытовали в народе. С другой стороны, их можно было наполнить разным содержанием, более нейтральным или более идеологизированным. Тогда дети достаточно много времени были предоставлены сами себе, и взрослые не всегда знали, чем они занимаются. А в школе они, в числе прочего, занимались массовыми мероприятиями.

Александра Архипова: В 30-е годы массово начались детские лагеря, и как раз там перед пионервожатыми и педагогами стояла адская задача во что-то сорганизовывать массив этих детей. Как, например, рассказывала мне одна деревенская бабушка из Вологодской области, самых отличников отправили по путевке очень далеко, за 40 километров, в лагерь, и для нее это самое лучшее воспоминание детства. Прежде всего, они не работали (ведь тогда дети должны были постоянно работать). В лагере все игры были организованными, с утра до вечера предлагали разные интересные игры. Это важная мысль советской педагогики того времени, что ребенок не должен оставаться сам с собой. Кроме того, игра должна быть не просто развлекательной, но обязательно полезной.

Алексей Юдин: Что могло быть сформулировано как патриотическое воспитание в 30-е годы, когда еще была жива память о мировой революции?

Мария Гаврилова: Между 20-ми и 30-ми годами есть большая разница. То, что производилось в 20-е, все эти фашисты, буржуи, красные и белые, в 30-х годах исчезло из игровых сборников. Это было признано идеологически вредным, детей перестали в такой степени накачивать идеологической составляющей. Военная подготовка, конечно, была, они стреляли по мишеням в тирах, упражнялись, но это все не имело именно игрового вида. Игра была отдельно, а военная подготовка отдельно.

Мария Гаврилова


Игра «Зарница» интересна тем, что все время, пока она существовала, не было единого стандарта ее проведения. Эта история похожа на историю с «Бессмертным полком». Такая же штука, которая родилась сама по себе, но очень хорошо встроилась в общую систему, и власти достаточно успешно попытались ее оседлать и использовать в своих целях. Но поскольку она родилась сама и обладала своей собственной жизнью, она не совсем поддавалась полному контролю со стороны властей.

Алексей Юдин: Что хотели власти от этой игры?

Александра Архипова: Те, кто играли в нее в 60-е годы, рассказывали, как это было замечательно: ты собираешься и идешь в ночной поход, ты разведчик, ты ищешь флаг!

Алексей Юдин: Это что-то похоже на скаутизм. Но при этом явно назревал большой заказ на эту игру. Соответственно, рождались вопросы о сценариях.

Александра Архипова: Школьники должны были уметь приготовить себе кашу, ориентироваться в лесу, принимать какие-то решения. Это было интересно, увлекательно.

Мария Гаврилова: Разрабатывали стратегию, тактику, чувствовали себя защитниками родины, солдатами: романтика, воля, инициатива…

Алексей Юдин: Кто с кем и за что воевал?

Мария Гаврилова: Почему в 30-е годы постарались убрать разработки, которые были в 20-е в связи с белыми, красными, фашистами и рабочими? Один из доводов был такой, что вы делите детей на две команды, и одну из команд заставляете быть фашистами. Эти дети могут, не дай бог, победить, либо, если вы не допускаете этой ситуации, получается, что это уже не игра, и какой смысл этого мероприятия? Такая же история возникла и с «Зарницей». Там постарались убрать историю про то, что одна из команд – это какие-то враги. И даже если одну из команд называли немцами, а другую русскими, то «немцы» обязательно проигрывали по сценарию игры.

Алексей Юдин: Что-то наподобие договорных матчей.

Александра Архипова: Делили на зеленых и голубых, например, или синих и красных.

Мария Гаврилова: Но все равно это достаточно сомнительная история, потому что все равно одна из команд одерживает верх, и возникает агрессия, ненависть, конфликты, и этим очень сложно управлять.

Алексей Юдин: Что надо было делать, как и за что вести войну?

Мария Гаврилова: По-разному. Методички 70–80-х годов описывают «Зарницу» как такое большое движение, в рамках которого возможны разные игры. В каких-то есть две команды, у каждой из них свой штаб, и одна команда должна захватить флаг другой. Это мог быть какой-то спрятанный клад, и команды просто из разных точек должны, ориентируясь по картам, найти его: кто нашел, тот и победил. Мне рассказывала одна информантка, что у них не было никакой игры на местности, а просто в течение нескольких месяцев класс признавался каким-то военным подразделением, за пятерки им давали очередные звания, они чуть ли не всем классом повышались в званиях до генералов. Им это страшно нравилось. Был еще вариант, когда в игру внедрялся диверсант. Это часто был вожатый или группа вожатых, которые устраивали какие-то диверсии, и обе команды их ловили и обезвреживали. Был вариант, когда объявляли что-то типа чрезвычайного положения, всех будили в четыре утра, они стояли на посту, за чем-то наблюдали. Было множество различных вариантов. Когда я пытаюсь их все описать, задавая вопросы людям в интервью, мне говорят: нет, у нас все было не так, – и рассказывают какой-нибудь новый, 101-й вариант.

Школьники должны были уметь приготовить себе кашу, ориентироваться в лесу, принимать какие-то решения


Александра Архипова: Мы недооцениваем возможности пионервожатых, которые организовывали эти игры. Во-первых, во многих случаях было почетно быть пионервожатым. Во-вторых, это были люди, вовлеченные в идею, и им хотелось придумать что-то новое. В-третьих, в 60-е годы пионерская организация на волне оттепели рекомендовала давать свободу низовой организационной инициативе: вожатые были свободны в придумывании разного виды коллективного досуга. Им нравилось это делать.

Мария Гаврилова: Где-то люди, которые в этом участвовали, рассказывали, что это было дико скучно: тупая маршировка, стрельба по мишеням, и все. Другие говорят: это было очень интересно, мы голосовали, как нам провести игру, зимой или летом, ночью или днем.

Александра Архипова: Уходили на три дня, в маскировочных халатах ползали по заснеженному полю, жгли костры, готовили себе кашу, пели песни. Это были самые лучшие воспоминания о школе.

Мы недооцениваем тему «дети на войне». В 60-е годы это было поднято на поток. С этой оттепельной деятельностью возникает романтизация гражданской войны, где есть и белые, и красные, и те не очень плохие, и те не такие уж хорошие, но им часто помогают дети. Вспомним классический фильм «Неуловимые мстители», который на самом деле является римейком. Был немой черно-белый очень страшный фильм «Неуловимые мстители», где девочке жгли ноги углями. Но идея о том, что есть такие партизаны, разведчики, юные герои, которые воюют, все время присутствует. «Тимур и его команда», «Адъютант его превосходительства». Это дает ощущение, что это нормально, это элемент жизни – дети на войне.

Алексей Юдин: Взрослые 60-х – это дети войны, и они хотят что-то передать детям. Тогда возникает вопрос: а где же была доблестная Красная армия, уже ставшая советской? Она участвовала в потешных детских играх?

Александра Архипова: Кто-то, пройдя войну, стал военруком, преподавал в школе. Другие фронтовики, по рассказам их детей, когда все это видели, плакали и говорили, что нет, невозможно так весело играть во все это.

Мария Гаврилова: Насколько я знаю, это зависело от пионервожатых, которые проводили игру: есть ли у них связи с военными, могут ли они с ними договориться. Это каждый раз решалось в индивидуальном порядке.

Алексей Юдин: В какой-то форме, наверное, регулярная армия участвовала?

Александра Архипова: Скорее нет. Могли дать грузовик, чтобы подвезти детей куда-нибудь, могли пригласить на территорию воинской части, проинструктировать.

Мария Гаврилова: Я встречала варианты, когда молодые призывники выполняли какие-то роли. Это действительно больше зависело от личных договоренностей. Если неподалеку была какая-то воинская часть, администрация лагеря или пионервожатые договаривались с военными, чтобы они им как-то посодействовали, пригнали, например, военно-полевую кухню.

Алексей Юдин: Насколько перед этой игрой была поставлена какая-то идеологическая задача?

Мария Гаврилова: «Зарницу» пытались вовлечь в качестве одного из этапов начальной военной подготовки. Но, насколько я знаю, какой-то разработанной системы не было. Хотя люди, которые играли в 80-е годы, говорят: если бы не эти навыки, то, бог его знает, может быть, всех перебили бы в Афганистане, а не только часть. Значит, это все-таки помогло.

Александра Архипова


Александра Архипова: Кроме всего прочего, в «Зарницу» много и активно играли девочки. Это была та военизированная форма деятельности, которая была разрешена девочкам.

Алексей Юдин: Медсестры, полевая кухня?

Александра Архипова: Не обязательно. Часто они играли такую же роль, как и мальчики, тоже были разведчиками, ходили по лесу, стреляли. Здесь не всегда присутствовало гендерное деление.

Мария Гаврилова: Часто присутствовало. Моя собственная мама мне рассказывала, что она была страшно фрустрирована из-за того, что ей сказали: ты идешь на кухню, а другие будут бегать по лесу.

Алексей Юдин: Происходит дворовая, школьная «Зарница», потом «Зарница» по району, по городу, по области. А была всесоюзная игра?

Мария Гаврилова: Бывало. Но дело в том, что это был набор совершенно разных «Зарниц». Бывали «Зарницы», которые проходили по уровням, был какой-то отбор, можно было поучаствовать в городских, областных, а потом и всесоюзных соревнованиях. Была целая огромная куча независимых «Зарниц», никак не связанных с пионерской организацией, это было просто развлечение, способ занять детей. Мне попадались такие рассказы: а у нас «Зарницу» в районе проводил дедушка, он был ветераном и умел хорошо организовывать детей. Дети, которые жили в этом районе, собирались, устраивали игру, он разрабатывал сценарий, было очень весело и классно. Ни школа, ни какие-то организации не имели к этому никакого отношения – это была чисто низовая инициатива.

Алексей Юдин: Несмотря на всю кажущуюся унификацию советского периода, его идеологическую заточенность, какой-то элемент игры в чистом смысле слова все-таки был.

Мария Гаврилова: И очень большой.

Александра Архипова: Какую задачу ставили перед пионерской организацией: пионер должен был уметь почувствовать дух коллектива, быть единицей в коллективе, уметь сорганизовать себя, поступиться своими интересами. Все варианты «Зарницы» отвечали этой задаче.

Алексей Юдин: Послушаем комментарий Александры Евдокимовой, независимого эксперта, историка.

Александра Евдокимова: Содержание самой игры было очень разнообразным, а сегодня фокус лежит именно на патриотическом содержании. Нигде не объясняется, для чего это нужно. Сегодня эта игра является какой-то самоцелью идеологов современной России, даже показывает неспособность к анализу. С одной стороны, ребенок в ней учится формам социального взаимодействия, учится адаптироваться к тому обществу, в котором живет. Взять те же самые роли «Зарницы»: девочки были военными корреспондентами или медсестрами, мальчики – разведчиками или саперами, то есть это какая-то гендерная социализация.

Но с другой стороны, игра ни в коем случае не только продукт культуры, и играющие создают какой-то свой неповторимый опыт. Это как раз тот компонент, которого не хватает сегодняшней «Зарнице», то есть сегодня можно поставить вопрос, является ли «Зарница» игрой. Все это как-то сжалось, скукожилось до масштабов актового зала и викторин на патриотическую тематику.

В целом человеку свойственно определять себя через противопоставление другому, и война – это очень простой способ иметь какого-то противника, создать антагонизм, идентифицировать себя через противопоставление с другим. Но даже если обращаться к советскому опыту, то в 60-е годы очень широко развернулся краеведческий туризм. Если что-то и перенимать из советского опыта, то, к примеру, турпоходы.

Алексей Юдин: Существуют какие-то проекты перезагрузки, восстановления этих игр. Вопрос о задачах и сверхзадаче этой игры сейчас ставится в жестко военно-патриотическом ключе или все-таки существует некоторое разнообразие, как в 60–70-е?

Сейчас «Зарница» – это чаще всего не игра, а как бы смотр строя и песни


Мария Гаврилова: Существует разнообразие, но оно другое. С разрушением Советского Союза и пионерской организации «Зарница» вовсе не перестала существовать. Все эти годы она продолжала подспудно существовать в ряде школ. Она шла без какого-либо контроля, без санкций, без бюджета, просто эта была готовая форма, которая нравилась детям. Почему нет? Надо же чем-то занимать детей. Возрождение «Зарницы» на государственном уровне началось с 2011–2012 годов, но в основном взлет идет с 2014 года, когда опять попытались использовать эту форму для того, чтобы каким-то образом вложить туда новое содержание.

Александра Архипова: И освоить распределяемый бюджет на патриотизм.

Мария Гаврилова: То, что проводится сейчас, довольно сильно отличается по содержанию от того, что проводилось в Советском Союзе. Чаще всего это не игра, а как бы смотр строя и песни. Отчасти это военный конкурс, отчасти – ритуальное мероприятие, когда все поют песни, возлагают цветы к какому-нибудь памятнику павшим в Великой Отечественной войне. Часто это приурочивают к 9 мая.

Александра Архипова: Мы несколько раз наблюдали игру «Зарница» в маленьком городе N на Русском Севере. Это происходило 10 мая. Школа города N единственная вывезла всех детей на заливной луг у реки, они шли строем. Рано утром все собрались у школы, с некоторым трудом построились в колонны.

Мария Гаврилова: У них прошел смотр строя и песни. Каждый класс был командой, они должны были к этому мероприятию подготовить какую-то песню и под нее промаршировать. Еще они разрабатывали флаг, достаточно экзотичную форму и какое-то название команды. В этой школе принято каждый год посвящать «Зарницу» какой-нибудь новой теме, и в тот год был столетие русской армии. 10-й класс придумал себе название «Трудовые резервы русской армии». Потом у них был пикник с участием небольшого количества военных.

Александра Архипова: Они отмаршировали от школы к этому лугу, посреди луга должны были быть устроены многочисленные конкурсы по прыжкам, скачкам, ползанию. Это и была, собственно говоря, «Зарница». С одной стороны, формализованный военный ритуал, смотр строя и песни, форма, никакого потенциально опасного действия для ребенка нет. Если искать за этим некоторый смысл, то, наверное, такой: ты должен быть готов к унификации. Тебе должно это нравиться, ты будешь частью какого-то коллектива, будешь в какой-то форме. Дальше ты должен участвовать в некоторых конкурсах, они абсолютно безопасные, никакого реального оружия нет, только муляжи. И это еще совмещено с пикником родителей, окрашенным в ностальгические тона: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

Алексей Юдин: А звучат какие-то сопутствующие правильные слова по этому поводу про пионеров, про то, кому они преданы, верны и так далее?

Мария Гаврилова: В предыдущий год у них игра была посвящена пионерской организации, потому что тогда как раз праздновали юбилей, и они все постарались одеться в соответствующем стиле. Спрашиваешь этих детей: а ты представляешь себе, кто такие были пионеры, чем они занимались? Выясняется, что они ничего не знают.

Александра Архипова: Одновременно с этим в городе Z, не очень далеко, бывшие пионеры, то есть те, которым от 50 до 80 лет, воскресили свою дружину имени Дзержинского, собираются на День пионерии, надевают галстуки, произносят пионерские клятвы, делают строй, поют песни, сидят у костра, ищут клады с бутылкой лимонада. И им очень хорошо! Когда при этом в городе Z произошла реконструкция, где детям показывали посвящение в пионеры, как была устроена пионерская организация, то у этих настоящих престарелых пионеров это вызвало страшное отторжение, потому что это театр, игра.

Алексей Юдин: Какой патриотизм может вырасти из таких потешных игр?

Мария Гаврилова: Дети говорят: мы в этом участвуем, потому что хотим порадовать наших старших: им это нравится, они вспоминают свою юность. Я не видела, чтобы они вкладывали в это какое-то особое содержание.

Алексей Юдин: В том, что мы обсуждали на советских довоенных и послевоенных примерах, когда возникают «Зарница» и «Орленок», смыслы были соразмерны человеку, тем более что изначально эти игры имели человеческое происхождение, не были спущены сверху. То, что мы видим сейчас, конечно, сильно озадачивает.

Александра Архипова: На самом деле здесь все-таки есть смыслы. Скажем, смысл для взрослых. У конкретной Марии Ивановны есть небольшой бюджет на патриотическое воспитание. Можно сделать в школе стенд, и она этим ограничится, можно не затевать игру «Зарница», а она затевает. У Марии Ивановны есть определенные интенции, почему она это делает, и это не только ностальгия. Как правило, хотя и не всегда, у многих организаторов современной «Зарницы» есть такая фрустрация, ощущение того, что Европа нас предала, раньше мы все дружили, а теперь нет, мир разваливается, у нас крадут нашу историю.

Алексей Юдин: По-моему, настал важный момент и в научных исследованиях, которые проводите вы, и вообще в наших размышлениях о том, чтобы найти источники живой и мертвой воды. Это все, конечно, ради будущего, потому что будущего не бывает без прошлого.

Спектакль в Москве Борис Годунов

Постановка «Бориса Годунова» на сцене Театра EtCetera Питером Штайном есть буквально побуквенное воспроизведение пушкинской поэмы.
Спектакль идёт 3 часа, на трёх сценах (основной-центральной и двух боковых-малых) и состоит из 26 действий!
Грандиозно? — О, да! Постановка монументальна.
Объединены все эти сменяющиеся картины черным фоном. Когда заканчивается действие на одной из сцен, то сверху резко падает темный экран, резко отсекая тебя от происходящего, и тут же, на соседней сцене взлетает вверх другой и увлекает зрителя как бы в новое место. Таким образом, создаётся ощущение просмотра условного исторического фильма.
Декораций на сцене не очень много, но за счет каких-то монументальных деталей, как, например, Царя-колокола, который народ тащит на плечах, или разлетающегося в щепки под ногой Самозванца огромного деревянного пограничного шлагбаума, или лежащей на сцене убитой в военной баталии лошади, или гигантском кроваво-красном бархатном с золотым двуглавым орлом Тронном зале достигается натуралистический эффект присутствия при происходящем.
Интересно, что некоторые актеры заняты в нескольких ролях.
Алексей Осипов играет и Бориса Годунова, и Петра Басманного, и монаха-расстригу Варлаама.
Удивительно, насколько разным был актер в этих образах. Борис Годунов в его исполнении внушал жалость.
«Я подданным рожден…». Не по силам ему оказалась шапка Мономаха. Придавила она его вкупе с неискупимым грехом – убийством невинного ребенка.

Кстати, убиенный царевич Димитрий, подсвеченный мертвенно белым светом с подтеками крови на шее будет появляться очень часто, отчего я бы не рекомендовала приходить на спектакль с детьми ниже указанного возрастного ценза «+12», или с более старшими, но впечатлительными детьми.

Очень убедителен в роли князя Василия Шуйского Владимир Скворцов. Причем настолько, что на актёра легко переносишь качества присущие опытному царедворцу – лживость, двуличность, беспринципность.
Сергею Давыдову также очень «к лицу» роль Григория Отрепьева, авантюриста, бывшего монаха,
Надменная Марина Мнишек, гордая, холодная, расчетливая, амбициозная полячка также удалась Марине Дубковой.
«Народ» – это отдельный, значимый, почти что «главный герой» в спектакле. Мизансцены с народом – на Красной площади, у церкви, у палат Годуновых, были очень выразительны, и визуально, и пластически, и эмоционально.

В то же время у меня было чувство, что немецким мироощущением Питер Штайн не совсем понял русскую душу. Как тут не вспомнить тютчевское «умом Россию не понять, аршином общим не измерить!» То есть внешне спектакль поставлен красиво, качественно, детально, продуманно, хронологически выверенно, и вроде правильно, но показалось, что в каких-то моментах приоритет отдавался декоративности, а не глубокому осмыслению темы. Одежда бояр, их головные уборы, немного напоминали почему-то пальто из драпа и каракулевые пирожки советской партократии.

Келья Пимена (Борис Плотников) в монастыре была представлена уголком-декорацией в виде старинной летописной книги. И как я не старалась представить себе монастырскую келью, ощущения особой, лишь монастырю присущей молитвенной тишины у меня не возникло. Не услышала я, образно говоря, ни скрипа гусиного пера, ни трещения сальной свечки…

Не совсем понятна была мне и нарочитая театральность поз, которые принимал в сцене собственной кончины Борис Годунов, живописно раскидывая по сторонам полы своего алого бархатного платья. Появление монахов с распевами в сцене кончины Годунова и вставка в пальцы горящей свечи ему, лежащему на животе с раскинутыми руками – зачем это? Вот из-за таких буквальных мелочей не возникало ощущения душевного сопереживания, душевного проникновения. «Борис Годунофф» — так обычно иностранцы переиначивают на свой лад русские фамилии, и эти «фф» чуть искажают смысл, звуча так, как будто ветер дует по поверхности «ффф»…

Самой интересной для меня сценой было знакомство Самозванца с русскими офицерами, волею судеб, оказавшимися на чужбине. Не самая внешне зрелищная сцена, но пробудившая во мне живой отклик.

Я не могу сказать, что три часа действия пролетели незаметно.

Понятно, что Питер Штайн старался понять Россию, но я не совсем отчетливо поняла, как он её понял. Поэма Пушкина – бездонна, а посмотрел спектакль, будто заглянул в колодец и увидел там дно.
Впрочем, мои впечатления – это мои впечатления. Спектакль аншлаговый. Артистов на поклонах искупали в аплодисментах и подарили много цветов.
Выходя из зрительного зала, со всех сторон слышалось обсуждение увиденного, сетование на то, что не интересовались этой темой раньше, и слова благодарности артистам за то, что благодаря этому спектаклю, проснулся, пробудился интерес к истории российского государства.

Пейнтбол — «Зарница» на новый лад

В детстве девчонки играют в дом, а мальчишки в войнушку. А пейнтбол — такое увлечение, от которого останутся в восторге и дети, и взрослые любого возраста. Примерить камуфляж, взять в руки оружие, где вместо патронов шарики с яркой краской, и стрелять из него по мишени, в роли которой друзья, коллеги или твоя семья. Это способ разгрузиться эмоционально, нетривиально провести досуг и поработать на сплочение коллектива. Более того, пейнтбол еще и спорт! Причем в напряжении находятся не только мышцы, но и мозг, ведь чтобы выиграть бой, нужно тщательно продумать тактику. А теперь расскажем о забаве поподробнее.

Раскрывает скрытые качества каждого

— Многие думают, что пейнтбол — просто игра, но на самом деле это не так, — рассказывает заместитель руководителя одного из пейнтбольных клубов Иркутска Надежда Лазуренко. — Он максимально приближен к реальным боевым действиям, с одним лишь отличием — патроны у оружия не настоящие. На полигоне у всех просыпается инстинкт выживания, каждый человек меняется и раскрывается с совершенно неожиданной стороны. Например, даже самый скромный участник может превратиться в безжалостного вояку, а маленький ребенок оказаться превосходным тактиком. Главное здесь — быть храбрым, умным и уверенным в себе.

В чем же суть этого вида спорта? Если коротко, то в игре участвуют две команды, как правило, по 5 человек. Каждый одет в защитную экипировку и имеет специальное ружье, заряженное шариками с яркой краской. У коллективов одна цель — захватить флаг противника и защитить при этом собственное знамя. Напоминает «Зарницу», правда? Оборона и нападение — теми самыми красочными снарядами. Победителем становится та команда, которая либо выполнит задание, либо «истребит» всех соперников.

— Вариант с захватом флага противника относится в первую очередь к спортивному пейнтболу, — добавляет Надежда Лазуренко. — Еще существует его тактическая разновидность. Здесь уже игра может иметь самые разные сценарии: и освобождение заложников, и обезвреживание бомбы, и многое другое. В каждом клубе стараются разработать собственный уникальный ход для игры. Чаще всего организаторы черпают вдохновение из фильмов, книг и компьютерных игр.

Учит уметь анализировать ситуацию

Пейнтбол — в первую очередь тактика, поэтому в основном в нем ценится именно умение анализировать ситуацию и оперативно реагировать на малейшее изменение обстановки вокруг стрелка. Даже физическая сила на самом деле не так важна. Например, команда может полностью состоять из профессиональных спортсменов — ловких, сильных, быстрых, которые передвигаются на поле боля со скоростью звука, а побеждает команда-соперник. Почему? Потому что продумали стратегию. Пока оппоненты носились по полю, они прятались в укрытии и убирали из игры участника за участником.

— Пейнтбол — игра для любого возраста, — говорит Надежда Лазуренко. — Секцию, например, разрешают посещать детям от 8 лет. Почему не раньше? Важно, чтобы участники понимали и осознавали, что такое техника безопасности, почему важно соблюдать правила. К тому же этот вид активности отличается обилием экипировки, вес которой может доходить до четырех килограммов. Поэтому малышам советуют начинать с чего-нибудь попроще — с лазертага, например.

Детская войнушка, но современная

Как правило, пейнтбольные игры проводят на специально оборудованном полигоне. Он напоминает полосу препятствий из старых фильмов про армию: кругом мешки с песком и деревянные щиты, за которыми можно спрятаться и перезарядить оружие. Поле боя все участники изучают заранее и вместе с инструктором.

— Бывает, что мы организуем выездные турниры — чаще всего они проходят где-нибудь в лесополосе, — объясняет Надежда Лазуренко. — Поэтому наши работники приезжают туда заранее, проверяют безопасность игровой зоны и если нужно, расставляют специальные надувные фигуры, которые будут служить укрытием для бойцов.

Всю экипировку на пейнтболе выдают непосредственно перед сражением. Каждому достаются комбинезоны защитного цвета, защитные шлемы и бронежилеты, оружие с запасными маркерами, чтобы можно было перезарядиться. Также за игрой постоянно следят инструкторы, которые контролируют безопасность и дают ценные советы. Ну а после импровизированного сражения все отправляются в специально оборудованную комнату, чтобы переодеться, отдохнуть, выпить чаю и поделиться впечатлениями. Такие вот мирные боевые действия!

ВАЖНО!

Четыре НЕ для участников

1. НЕ стрелять в оппонента на расстоянии меньше трех метров. Сами по себе пейнтбольные шарики не опасны — они состоят из красителя, глицерина и желатина, но выстрел придает им определенную скорость, так что «пули» могут нанести ощутимый удар при попадании в тело. Если соблюдать технику безопасности, на месте «ранения» будет лишь небольшое покраснение, которое пройдет практически сразу. Если же выстрелить в человека с близкого расстояния, то можно наградить большим синяком или гематомой. Поэтому во время игры важно соблюдать дистанцию не менее трех метров.

2. НЕ снимать защитный шлем. Попадание шарика в руку или ногу практически безболезненное, но если им попасть, например, в глаз, то серьезная травма вплоть до повреждения зрения не исключена. А если шарик на скорости попадет в зубы? Поэтому на игре ни в коем случае нельзя снимать шлем с защитными очками, тогда будете в полной безопасности.

3. НЕ приходить на игру подшофе. В пейнтболе есть определенные правила, которые необходимо соблюдать, в том числе и те, которые перечислены выше. Поскольку алкоголь снижает внимание и координацию, можно навредить и себе, и другим участникам соревнований.

За соблюдением всех этих правил во время игры тщательно следят инструкторы. Если заметят одно из нарушений, они тут же удалят стрелка с площадки.

КОНКРЕТНО

Где пострелять

Paint Killer

ул. Старокузьмихинская, 37/4

8 (3952) 43-00-38

«База38»

ул. Лермонтова, 130

8 (3952) 74-74-96

«Комбат»

ул. Марата, 17

8 (3952) 90-27-27

«Тактик»

ул. Байкальская, 203Бб

8-964-102-26-99

CSzone

ул. Рабочего Штаба, 137/1

8 (3952) 66-88-82

«Бастион»

ул. Байкальская, 277а

8-908-664-05-49

«Легион»

Смоленщина, ул. Трактовая, 100а

8 (3952) 67-02-38

Роман: Строяр, J.N .: 9780743407403: Amazon.com: Книги

J.N. Строяр, , физик-ядерщик, живущий во Франкфурте, Германия, также работал в Америке, Бельгии и Англии. Ее обширное исследование для The Children’s War включало посещения Польши и бывшей Восточной Германии и СССР, а также исследования архивов нацистской Германии и движений сопротивления, семейные рассказы о рабстве и концентрационных лагерях, а также личные интервью с жертвами пыток, Холокост выжившие и бывшие нацисты.Это ее первый роман.

Глава первая

«Когда лондонские подразделения славных войск Отечества гордо маршируют мимо трибуны гауляйтера, они приветствуют Тысячелетний Рейх!» — напыщенно произнес диктор. «Вслед за ними в впечатляющем строю идут благородные солдаты наших великих союзников, Красной Армии! Вместе наши победоносные армии победят империю зла капиталистических гангстеров через Атлантику и займут наше законное место единственной сверхдержавы тысячелетия!»

Этого было достаточно, чтобы он встал и выключил телевизор.Комната потемнела, освещенная только тонкой полосой оранжевого света, который рассеивался от ночного тумана, пробираясь сквозь щель между шторами и оконной рамой. Зловещий удар, удар, удар полицейского вертолета, летящего низко над головой, сотрясало тонкое стекло оконного стекла. Никто из них не обратил на это внимания.

Эллисон рухнул на подушку своей кровати и глубоко затянулся сигаретой, которую он на мгновение бросил. «Вы пошли?» — спросила она, махнув рукой на телевизор, чтобы указать на парад, который они только что видели в новостях.

«Конечно! Вы меня знаете, всегда патриот!»

«Да, наш светловолосый голубоглазый арийский мальчик!» — комично спросила она.

«Там больше коричневых, чем белокурых, — фыркнул он, — а глаза у меня серые!»

«Тебя всегда беспокоило то, что ты выглядишь как один из их парней с плакатов?» — подумала она с снисходительной улыбкой.

«Нет. Другие люди всегда приставали ко мне, пытаясь обратить меня, пытаясь заставить меня …» Он остановился, внезапно осознав, что она дразнила.Он застенчиво улыбнулся своей глупости, и она засмеялась в ответ.

«Так зачем вы пошли на парад?» спросила она.

«Он пробежал мимо ресторана, так что у меня не было особого выбора. Мы все вышли на улицу, размахивая флажками. Смотри». Он указал на прикроватную тумбочку. «Я принес тебе по одному».

Она взглянула на два флага, лежащих близко друг к другу, серп и молот скрывали большую часть свастики. «А, да, значит, мы снова союзники», — заметила она.

«Кажется, да».

«На этот раз они переключились довольно быстро».

«Это потому, что никто больше не трахается», — догадался он, возвращаясь в кровать и осторожно вынимая сигарету из ее пальцев. Он погасил его, затем повернулся и многозначительно посмотрел на нее. «Я, конечно, не знаю, а ты?»

«Что это?» Она взяла официальный лист бумаги, лежавший под флажками.

«Ах, уведомление районного комитета.В этом месяце я пропустил три встречи. Не волнуйтесь, я скажу в ресторане, что я был в вечернюю смену ».

« Я действительно волнуюсь, — возразила она. — Тебе стоит пойти на эти штуки. Не выглядит хорошо, если пропустить так много «.

Он раздраженно махнул рукой.» Каждый раз, когда я ухожу, местные матроны набрасываются на меня, как стервятники, чтобы они могли познакомить меня с подходящими и почти подходящими женщинами. ‘Не женат не замужем! Как ты вообще собираешься получить квартиру? — передразнил он. — Рано или поздно меня и еще каких-нибудь несчастных отправят в ЗАГС, и мы поженимся, прежде чем протрезвеем достаточно, чтобы возразить.»

» Может, тебе стоит выйти замуж. Найдите кого-нибудь из организации, кому вы можете доверять. ? »

Она слабо улыбнулась.« Не пора ли нам забрать эти бумаги? »

Он покачал головой.« Нет, меня предупредили, чтобы мы не контактировали сегодня утром. Может быть, испорчен.

«Значит, сегодня нет работы?» — фыркнула она.«Я отменила поход на концерт с …»

«Ваш муж?» — спросил он, наклонившись к ней и поцеловав ее в шею, затем в щеку, затем в губы.

«Почему ты не сказал мне раньше?»

«Мне очень жаль. Я не хотел вводить вас в заблуждение, я только что узнал об этом сегодня утром. Еще есть время, если вы хотите пойти». Его рука скользнула по ее руке, чтобы сжать ее руку.

Ее пальцы впились в его. «Я бы хотела остаться», — пробормотала она.

«Ты хоть представляешь, как сильно я тебя люблю?» — прошептал он, подавляя интенсивность своей потребности в ней.

Она протянула руку и затащила его на себя, и там, в темноте, в уединении простой комнаты, которую он снял под вымышленным именем, там, где их никто не найдет, он занялся любовью с ней, с женщиной. он любил женщину, которую любил больше жизни.

Женщине, которая умерла. Мертв на четыре года.

Его мысли задыхались от этого парадокса, и, задыхаясь от несоответствия, он открыл глаза. Вокруг была только тьма. Он лихорадочно искал смысл этой части своего сна, но ничего не увидел, ни намека на свет.Его охватили неприятные воспоминания: борьба за свою жизнь, грохот, головокружительная боль. Чернота. Ничто столь же ужасное и непоправимое, как смерть Эллисон. С медленным, жгучим ужасом он понял, что это не сон.

Он моргнул и заставил их сфокусироваться. Еще ничего. Что-то давило ему на глаза, и он попытался дотянуться до своего лица, но не мог найти своих рук. В конце концов он нашел их, немного встряхнув, и когда они проснулись, он снова потянулся к своему лицу, но они все еще не двигались.Он попытался пошевелить ногами, но они застыли на месте, онемев от бездействия. Он попытался освободиться и осознал, что его сдерживают во всех направлениях.

Он мертв? Это то, на что была похожа смерть? Темный, тихий, неподвижный. Но он знал, что жив: раскалывающая боль в черепе заставляла его быть уверенным в этом. Не умер. Просто окруженный безмолвной тьмой. Может, он был в гробу. Может, они думали, что он мертв. Может, они его похоронили. Или, может быть, они знали, что он жив, и все равно похоронили его.

О, Боже.

Мышцы его груди напряглись; он не мог дышать! Он бесполезно дышал, его горло сжималось от паники. Он облизнул губы, но во рту пересохло, и он подавился пылью, которая, как ему казалось, окружала его. Он изо всех сил пытался взять себя в руки, тяжело сглотнул, и его чуть не вырвало. Что-то было у него во рту! Он осторожно сосредоточился, шаг за шагом, чтобы определить, что происходит. Его язык продвинулся вперед и почувствовал вкус ткани: ему заткнули рот. Он пошевелил мускулами своего лица и узнал, что ему тоже завязали глаза.

Он исследовал дальше, сосредоточившись на руках. С усилием он смог сдвинуть руки на долю дюйма — достаточно, чтобы определить, что его запястья были связаны и привязаны к чему-то еще. Его резко потянуло вверх, и острая боль пронзила его руки и спину. Очевидно, он находился в этом положении некоторое время. Когда его нервы проснулись и он заново открыл для себя каждую частичку своего тела, он обнаружил, что сидит, обхватив руками ноги, а его запястья привязаны коротким шнуром к лодыжкам.Если он слегка наклонит голову вперед, она может упасть ему на колени.

Итак, он не был в гробу, если только он не имел очень странной формы. Когда он успокоился, он начал задаваться вопросом, как он так долго оставался в вертикальном положении в таком неудобном положении. Он нежно покачивался из стороны в сторону и почувствовал, как что-то коснулось его плеча с обеих сторон. Он попытался раскачиваться взад и вперед и почувствовал, что что-то поддерживает его спину, и мог просто поцарапать что-то ногой. С нарастающим страхом он поднял голову как можно выше и почувствовал, как его волосы касаются чего-то грубого.Пахло деревом.

Он тяжело сглотнул несколько раз, прежде чем позволил себе понять, что находится внутри ящика, достаточно большого, чтобы вместить его свернувшееся тело. Он сосредоточился на медленном, глубоком дыхании и старался не замечать, насколько затхлый воздух. Пытался не думать о тяжести земли, которая, должно быть, давила на него. Старался не думать о смерти от удушья. Пытался не думать о его одиноком теле, превращающемся в неопознанный скелет.

Солнце! Да, он будет думать о солнечном свете.Яркий, солнечный, свежий день в далеком будущем. Фактически, пустыня. Бесконечные песчаные скалы и солнце. По какой-то причине далекое будущее было залито солнцем и лишено красной пыли и безоблачного кристально-голубого неба. Солнце безжалостно палило на пустой пейзаж оврагов и каньонов. Никаких признаков жизни не было или не было? Крысиный бег, крик далекого ястреба, кружащего высоко над головой, двое детей играют, тыкаются в песок, выкапывая разное. У оврага. И что это? Кусок дерева торчит из края обрыва.Нет. Расследование, люди стоят вокруг, любопытные. Нет, перестань! Ящик. Осторожно, не сломай! Нет-нет! Смотрите! Мятый скелет! Нет, так не должно быть! Бедный ублюдок, должно быть, умер в мучениях, интересно, почему. Возможно религиозное значение? Нет! И вот так одни интонации голоса.

Нет, нет, нет, нет, НЕТ!

Несмотря на его усилия, дыхание становилось все короче и короче, и он начал дрожать.Не здесь. Не один. Не сейчас. Не так! О боже, о боже, о боже, его заживо похоронили! Связанный, с кляпом во рту и с завязанными глазами в ящике. О боже, не так, не так! Он дико запрокинул голову и сильно ударил по дереву. Шок заставил его остановиться. Немного подали? Как если бы ящик не был забит землей? А где запах грязи? Он подавил дыхание и внимательно прислушался. Это были звуки? Промышленные шумы? Поезд?

Если они хотели вселить ужас в его сердце, им это удалось.Но кем они были? Ясно, что где-то по ходу дела он был снова предан в руки Рейха. «Пора домой, мальчик». Так сказали эти головорезы. Последние слова, которые он услышал: «Пора домой». Дом бесконечной униформы, топота сапог и разглагольствования пропаганды. Дом для шпионящих соседей, гудящих чиновников, разрешений и разрешений. Дом развевающихся флагов, вездесущих свастик, серых безжизненных городов. Домой в тюрьму.

Он внимательно прислушивался, но не слышал ни звука, кроме ударов своего сердца.Неужели его уши обманули его? Неужели они просто оставили его где-то умирать ужасной смертью в деревянном ящике? Была ли это их месть, их смертный приговор? Если они хотели убить его, почему бы просто не сделать это? Зачем душить его, морить голодом или что-то в этом роде? Конечно, его не оставили умирать; это было слишком странно. Столь же странно, как вагоны, груженные негашеной известью, столь же странно, как газовые камеры …

Чернота смыкалась с ним. Бессильные приливы энергии мучили его конечности. Ему нужно было переехать! Ему нужно было увидеть! Он не хотел так умирать! Одинокий, невежественный, брошенный.Он начал бездумно бороться со своими оковами, бросился на стены ящика, попытался закричать сквозь ткань, которая его душила. Спустя неизмеримое время он остановился, измученный. Пот струился по его лицу, яркие вспышки плясали перед его глазами с каждым фунтом его сердца, его запястья были мокрыми и скользкими от крови, и никто не подошел к нему.

Он изо всех сил пытался сдержать панику, ища в своем прошлом что-нибудь, чтобы заполнить эту пустоту. Квартира его бабушки, сидящая на полу, положив голову на колени, плотно зажмурившись от вида грязного, заплесневелого бетона стен и свинцового неба за окном.Громкость фонографа настолько низкая, что ему приходилось слушать всем своим существом. Вокруг него доносится музыка: Над белыми скалами Дувра будут голубые птицы … Пока в его голове промелькнула старая нелегальная песня, он тихонько снял повязку с глаз. Потерев лицо о колени, он сумел стряхнуть ткань с глаз и со лба. Там будут любовь и смех … Затем он вытащил кляп изо рта на лицо и позволил ему осесть на шее.Воодушевленный своим прогрессом, он начал работать над узлами, удерживавшими его запястья на месте … , когда мир свободен. Когда он исказил свои запястья, пытаясь развязать себя, слова иссякли, и наступила тишина. Он больше не мог вспомнить эту песню! Мелодия искажалась из-за его смущенной попытки вспомнить. Тьма прижалась к нему, просачиваясь, как облако смерти, в его уши, глаза и рот, пробиваясь в глубины его существа, ища его душу и разрушая музыку.Он пытался отвлечь надвигающуюся черноту другими мыслями, смехом, светом и свежим воздухом, но попытка развязать руки нарушала его концентрацию, и снова и снова тьма угрожала окутать его существо.

Там будут голубые птицы … Он отбросил свой ужас … белые скалы Дувра. Теперь он мог их видеть, мог слышать шум волн, бьющихся о дамбу. Он почувствовал укол горького соленого воздуха, как он ждал парома четыре года назад.Это был темный день, «крайний день» — так Эллисон назвала бы его. «Это смертельный день», — говорила она, указывая на то, что настроение погоды было чем-то вроде финала. Никогда не было ясно, были ли последние дни хорошими или плохими; они просто были. Он вспомнил непроницаемый серый барьер на горизонте и согласно кивнул. Да, это был смертельный день.

Ветер был сильным, по крайней мере, так казалось кому-то, кто прожил свою жизнь в пределах города.Чайки непрерывно мяукнули, и он взглянул на них, пытаясь определить, оживил ли дух Эллисон одну из них. С момента ее убийства прошел всего месяц, а он все еще делал такие вещи: он все еще искал признаки. Хотя ничего не было; птицы были просто птицами. Флаги хлопали и громко стучали о свои шесты, когда ветер кружил вокруг них, их лязг конкурировал с обычным шумом промышленного порта. Паромный терминал был окружен флагами, по одному на каждом столбике забора из колючей проволоки, знакомого красного цвета с белым кругом вокруг черной свастики — флага его страны, флага, который был так много десятилетий назад, прежде чем он даже родился, завоевал право доминировать в своем островном доме.

Сотни мальчишек были вокруг него, беспокойно ерзали, замерзли и хотели тронуться. Он вспомнил, что чувствовал себя совершенно не на своем месте среди всех этих детей. Были и другие мужчины, но подавляющее большинство из них были шестнадцатилетними; это был возраст, когда каждый мужчина завоеванной нации был обязан служить своему Рейху. Они получили свои извещения в связи с их шестнадцатилетием, и их отправляли раз в неделю на местный вокзал. Оттуда часы пути и еще больше часов организации привели их усталых, голодных и напуганных в доки в Дувре.

Ветер унес несколько холодных капель дождя. Они ударили его по лицу, и он закрыл глаза, чтобы насладиться соленым бризом, но он был горячим, и соленый вкус попал ему в рот. Он открыл глаза на ужасающую черноту и вынужденный паралич его пут. Он знал, что это было там, но действительность, тем не менее, шокировала его. Это могло произойти несколько часов спустя; голод грыз его мысли, жажда сводила его с ума. Узлы отказались сдвинуться с места. Он не мог двигать пальцами достаточно далеко, чтобы хорошо ухватиться за веревки.Наконец, он остановился, попробовал пот, капавший ему во рту, и задумался, что ему делать дальше.

Он закрыл глаза от темноты и попытался что-то услышать. Но не было ничего, совсем ничего. Прежде чем безумие тишины овладело им, он позволил мыслям вернуться в его память. Он слышал шум разговоров вокруг себя: мальчики заводят друзей, рассказывают, откуда они пришли, обмениваются мнениями. Большинство из них, вероятно, никогда не покидало свой родной район, и теперь их должны были отправить на шесть лет работать где-нибудь на континенте в качестве Pflichtarbeiter. Для некоторых это было похоже на большое приключение, долгожданный перерыв в тесноте, дефиците, утомительной рутине дома. Для других, тех, кто интуитивно понимал, сколько времени длилось шесть лет, это было болезненным разлукой со всем, что они знали и любили.

Для него все было иначе. Вместо объявления о дне рождения его вытащили из лондонской тюремной камеры рано утром и затолкали в последний вагон военного поезда, направлявшегося на юг. Там он вместе с несколькими другими людьми оставался в наручниках, пока они не прибыли в доки.Затем, несколько необъяснимо, наручники были сняты, и они стали частью общей популяции прибывающих мальчиков, и вот он стоял, осужденный преступник с двадцатилетним сроком принудительных работ, виновный в этом самом простом и ужасном преступлении. в полицейском государстве: владение плохими бумагами. Уклонение от призыва с недостаточными и неполными документами, удостоверяющими личность, было лучшим, с чем он мог справиться: вымышленное имя, фальшивая история, неадекватные документы и двадцатилетний срок были все еще предпочтительнее расстрельной команды.

Ветер теребил его волосы, и он нетерпеливо убрал их с глаз. Еще несколько капель дождя сильно упали. Через некоторое время большие двери парома открылись, и их загнали в трюм, разделили на группы по двадцать человек и запихнули в маленькие, вонючие отсеки. Единственный свет шел из коридора, и когда двери были закрыты, только узкий луч из крошечного окна прорезал полосу сквозь густой воздух.

Он начал задыхаться, когда гнилостный воздух задушил его.Тусклый свет трюма был поглощен окружающей тьмой, и его сказочные воспоминания испарились, как лучики надежды. Его мышцы сильно болели, и ему хотелось потянуться. Он робко давил на свои узы, но они не сдавались, поэтому он остановился, прежде чем его отсутствие подвижности могло спровоцировать панику. Он снова попытался развязать узлы на запястье. Он лихорадочно работал, пальцы у него болели от напряжения. Потом он услышал чистый, безошибочный звук поезда. Итак, он не был в подполье; он был рядом с железнодорожной линией или, может быть, даже в медленно движущемся поезде.Он попытался определить, было ли движение, но его так сильно трясло от страха и истощения, что он не мог сказать. По крайней мере, теперь он был уверен, что его отправляют обратно. Планируют ли они, чтобы он выжил в поездке, убьют ли его на другом конце, он не мог знать, но, по крайней мере, теперь конец виден. Как бы там ни было.

Авторские права и копия; 2001 Я. Н. Строяр

Детская война Дж. Строяр

«Крутой Райх» о «Кто подставил агента Галифакс?»
I.
Перво-наперво. С одной стороны, почти нет явной аллоистории, подтверждающей построение мира, а неявные факты, предполагаемые в самой истории, досадно надуманы. И все же прилагаются огромные усилия, чтобы сделать историю и предысторию как можно более правдоподобной и реалистичной. С другой стороны, персонажи очень мультяшные. Итак, первая и самая большая критика, которую я имею в отношении этого романа, — это контраст из-за «неравномерности» воображения. Фон, мир и персонажи кажутся принадлежащими разным вселенным.Где-то утверждается, что эта книга — результат десятилетних исследований. Я сомневаюсь. Писать лет десять, может быть. Когда я ее читал, мне казалось, что автор (или авторы) написал главу, исправил ее (возможно), добавил в стопку и продолжил. Глава за главой. Позже тот же автор или кто-то другой, возможно, перечитал некоторые из этих глав и исправил несоответствия в следующих, чтобы все соответствовало, так что ни один абзац не должен был быть пропущен. Таким образом, вышла в свет одна тысяча сто пятьдесят два романа.Фолиант альтернативной истории толщиной с Библия, с двумя страницами аллоисторического фона, если таковой, и сюжетом, который на самом деле никуда не денется. Хуже всего то, что все элементы были там. Это могло быть что-то вроде шпионского романа о том, как преданный агент выясняет, почему и кто. Или семейная сага от окончания войны до беженцев-переселенцев, прохождение сопротивления, концентрационные лагеря, принудительный труд, предательство, коллаборационизм и т. Д. Просто чтобы назвать некоторые идеи. Но нет. «Детская война» — это маки де Садес. «Как выжить в нацистской Европе, если Ось выиграет Вторую мировую войну, по псевдопатритриотическим псевдопричинам (даже если вы можете вписаться или эмигрировать, поскольку ваши товарищи бросили / использовали вас, и / или наплевать на это) ¨ справочник.

Не только в романе отсутствуют аллоисторические примечания, или объяснения, или ссылки, но единственный «публичный» персонаж во всей истории — не что иное, как «Фюрер», и на самом деле он не назван, он просто описан якобы Худшие стороны предполагаемой личности Гитлера. Нет ни карт, ни точных дат. Это то, что я называю «литературной трусостью», чтобы сделать ваш роман «Толстая библия» более «достоверным», более «правдоподобным». Отсутствие аллоисторической сказки и гротескно предвзятая версия друзей и (особенно) врагов сами по себе не делают этот роман плохим (по крайней мере, для меня), но, учитывая стиль и тон, «текстуру», если я Можно сказать, что для такой гигантской работы, которая заслуживает моего полного уважения, это немалые неудачи.

II
Другими словами, когда я читал роман, у меня сложилось впечатление, что единственной его целью было удовлетворить какую-то извращенную фантазию о пытках до исчезновения каждого нациста, кого только можно вообразить, или, скорее, пытать нацизм. сам. Таким образом, рассказчик просматривает страницу за страницей, унижая их, оскверняя их все еще живые тела, их убывающую расу, чтобы они могли стать полезными канонами для своих полированных повелителей, но они даже не заметили этого.
Неоднократно одними и теми же нацистами утверждали, что «меньшие существа» такие же арийцы, как и арийцы, и что они «объективно» описываются всесторонним рассказчиком как голубоглазые, светловолосые, сексуальные, рожденные и выросшие. — преступники, объявленные вне закона.Фактически, больше арийцев, чем арийцев. Они действуют как единое целое, даже когда у них есть значительные политические разногласия и, следовательно, очень разные политические программы в рамках этой «домашней армии», в которой они служат или служат им, в зависимости от вашей точки зрения.

Давайте на минутку остановимся. Армия Крайова Строяр просуществовала восемьдесят лет после окончания войны, но чем она стала? Они повстанцы внутри Рейха? Сопротивление? Партизанский? Террорист? Политическое меньшинство? … чего они хотят?. Цесесион? Свергнуть правительство? Контроль изнутри ?.НЕИН. Армия Крайова в «Детской войне» — это группа самых крутых секретных агентов, роковых женщин, Рамбо, Чиен-де-ла-Герр, лазутчиков, контрабандистов, франкшутеров, хакеров, «Кобра-ИС-Гидра-Зилоты в Массада-Звездных войнах». и т. д., которые когда-либо жили. Они требуют чего-то от иностранных держав, крадут государственные секреты с хорошо охраняемых объектов, закладывают бомбы, убивают любого члена правительства по своему выбору, навязывают условия любому органу или учреждению, которое они могут захватить, шантажируют верховное командование Третьего рейха и проникают в их страны. Высшие сферы власти, в том числе и с абсолютной безнаказанностью.И одно удивление: разве это не значит, что они уже контролируют Третий рейх? НЕТ. Помните цель романа. Неважно, насколько отсталыми, неуклюжими, жестокими, толстыми, маленькими и самоуничтожающимися трусами являются нацисты, они по-прежнему опасны, и всеведущий рассказчик настаивает на этом вопреки доказательствам, представленным «им самим». Но, поскольку немцы не люди, вы можете убить столько, сколько захотите, в обычный день, голыми руками, затем натереть увлажняющим кремом и кормить ребенка грудью, прежде чем уйти на пенсию, чтобы спокойно вздремнуть, потому что, если это против нацистов , это не геноцид.

Если бы я мог дать книге «Звезды Серона» или «Половину звезды», я бы все равно дал «Войне детей» одну полную звезду. Он довольно искусно изображает непривлекательные и в какой-то степени нелепые, странные отношения SM между этим «Питером / Аланом» и: его нацистской владелицей женского доминирования (и ее мужем, и ее сбитыми с толку дочерями и сыновьями), блондинкой-бунтаркой, грудастой доминантой разума. жена товарища британского Сопротивления, командир концлагеря для геев, несколько уродливых толстых подростков и несколько их друзей и родственников.Единственный, кому, кажется, не хватает непреодолимой сексуальной харизмы этого «бандского» героя, кажется, маньяк, исследующий анал, с немецким акцентом.

В «Детской войне» мы также находим «почти» шедевр сюрреализма, поскольку по мере раскрытия «сюжета» читатель приходит к пониманию, что некоторые вещи, ситуации и персонажи в этом мире слишком хороши, слишком плохи, слишком слабоумны. слишком наивный, чтобы быть правдой, какой-то персонаж (в основном Рышард) осознает, насколько это странно, как если бы тем самым была восстановлена ​​правдоподобность таких махинаций и совпадений, всей этой (неписаной) алоистории и ее фактической реальности.Всегда помните о важности доверия при написании и продаже Альтернативной истории. Итак, бывают моменты, когда Рышард кажется очень близким к тому, чтобы осознать, что он персонаж в романе «нормально-странного».

III

Очень попробовал. Я попытался прочитать этот роман как ссылку на все эти мятежные движения и группы сопротивления в двадцатом веке. Какая-то попытка понять тех, кто выступает против современного угнетения и в конце концов становится еще более угнетающим, чем их угнетатели.Но это тоже не подходит. (СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРИМЕЧАНИЕ ЗДЕСЬ: в моей стране, Аргентине, предположение о том, что борьба за свободу может включать в себя ответное похищение младенцев ваших врагов, безусловно, заставит вас приподнять брови и, возможно, получить несколько граффити в вашем доме).

Я ожидал какого-то поворота, что-то вроде тех двух или трех диалогов, в которых Рышард раскрывает свои причины для захвата Рейха, скажем так, посредством «надувательства», вместо того, чтобы брать его штурмом, в котором какой-то персонаж или рассказчик сам по себе¨ приходит к глубокому выводу об отсутствии цели жизни, человечности и истории, и / или о том, как война и борьба, идеология, религия и флаги создают иллюзию такой цели.Но я был сильно разочарован. Даже разочарован. Я пытался рассматривать действие как продукт психологии персонажей, но любое достижение в этом аспекте, я имею в виду построение персонажа, больше связано с продолжительностью времени, которое читатель проводит с ними (количество слов посвящены им, то есть), а не качеству пера, из которого они произошли.

Но я уважаю удобство. Строяр (или Строяры за ней) далеко ушел, она была близко. Она тоже пыталась. В общем, я прочитаю вторую часть этой истории, просто чтобы посмотреть, сможем ли мы в следующий раз справиться с ней.

Детская война

Вскоре после смерти матери семилетний Питер нашел очень маленькую осиротевшую лисичку и принес ее домой. Его холодный и строгий отец сказал, что он может оставить его себе, но только «на время», но пять лет спустя котенок, которого Питер назвал Пакс, представляет собой очень любимую домашнюю лисицу, чувствительную к эмоциональным потребностям Питера и осознающую иногда внезапные жестокий гнев отца.

Теперь приближается война, и отец Питера добровольно вступил в бой, а это значит, что Питер должен жить со своим столь же холодным и строгим дедушкой за сотни миль отсюда, а это значит, что Пакса нужно выпустить в дикую природу, несмотря на отсутствие навыки и инстинкт выжить там.

В первую ночь в доме своего деда, Питер понимает, что совершил ошибку, освободив Пакса, и решает найти его и отвезти домой. В то же время Пакс, который не понимает, что произошло, пытается терпеливо ждать, пока его мальчик придет и увезет его в то же место, где его высадили.

Питер собирает рюкзак и ночью уезжает, но дела идут не по плану. На второй день Питер сломал лодыжку и был принят Волой, ветераном войны с протезом ноги, живущим в уединенной части леса.Она закрепляет сломанную кость Питера, и в течение следующих нескольких недель они живут не в идеальной гармонии, хотя Вола помогает Питеру набраться сил на тот день, когда он снова отправится на поиски Пакса.

Тем временем Пакса взяли под крыло более старый лис по имени Грей. Но молодая женщина по имени Бристл чувствует запах человека и отказывается принять Пакса. Бристл также очень защищает своего брата Рунта, которому любопытно о Паксе и который более охотно принимает его. По мере того, как война приближается к ним, ужасная авария становится катализатором предварительного соглашения между Паксом и Бристлом ради их выживания.

Может ли план Питера найти Пакса и вернуться домой осуществиться по мере приближения войны и Пакс привыкнуть к жизни в дикой природе, в то время как Питеру придется иметь дело с задержками в возвращении в то место, где он в последний раз видел Пакса?

Pax рассказывается в чередующихся главах Питером и Паксом. Сначала я немного сомневался в главах, рассказанных с точки зрения лисы. Антропоморфизация Пакса могла испортить то, что звучало как чудесная история о связи между мальчиком и лисой.Но у Пеннипакер есть записка на лицевой стороне, объясняющая, что читатели должны понимать, что выделенные курсивом слова в главах Pax представляют «вокализацию, жест, запах и выражение» сложного общения лисы, и в интервью NPR она также объяснила, что проконсультировалась эксперт по лисам, который проверил для нее книгу.

Pax — это военная история о потере, горе, травмах и предательстве, а также об исцелении, заботе, принятии и искуплении, которые все звучат как обычные военные сюжеты.Но Pax — это военная история, не похожая ни на что другое. Во-первых, это неопределенная война в настоящее время в месте без названия. Тем не менее, это не умаляет ужаса, разрушения и смерти, которые война приносит не только людям, но и животным, и окружающей среде, и хотя Пеннипакер не избавляет читателя от этих ужасов, ни один из них не является беспричинным или ужасно графическим. . Я обнаружил, что к ужасу войны прибавляет то, что некоторые вещи являются нормальными: есть телевизор, есть сотовые телефоны, есть дети, которые ходят в школу и играют в бейсбол — спорт, который любит Питер.

Как только я получил ARC of Pax, Journey Home , продолжение Pax , я знал, что мне нужно перечитать первую книгу, и именно это я и сделал. Написано элегантно, а рассказ такой же красивый и пронзительный, как и в первый раз, когда я его читаю. Независимо от того, читали ли вы уже Pax , я настоятельно рекомендую его, особенно если вы планируете читать Pax, Journey Home .

Книга рекомендована для читателей от 9 лет.

Книга куплена для моей личной библиотеки

«Война детей» Моник Чарльзуорт: резюме и отзывы

Краткое содержание книги

Вызывает воспоминания о жизни и местах военного времени с удивительной непосредственностью и совершенно незабываемым образом с точки зрения молодой еврейской девушки и мальчика, борющегося за свое место в Гитлерюгенд.

Весной 1939 года, накануне своего тринадцатого дня рождения, девушка сидит в приемной в Марселе. Ильза наполовину еврейка; мать отправила ее из Германии в место, которое, как она надеется, обеспечит ее дочери абсолютную безопасность. Но вместо этого путешествие Ильзы уводит ее глубоко в мир войны: сначала в Марокко, а затем в Париж под угрозой нацистского вторжения. Путешествуя через границы, уносимая обстоятельствами, не зависящими от нее, Илзе приходится использовать свой разум, чтобы пережить вражескую оккупацию, которая крадет ее имя и самоощущение, делая табу даже на ее родном языке.

В то же время в Германии мальчик борется за свое место в Гитлерюгенд. Несмотря на комфорт своего гамбургского дома, Николай чувствует себя чужим на своей земле. Когда его мать встречается с другим мужчиной, Николай находит эмоциональное убежище в растущей привязанности к своей новой прекрасной няне, женщине тишины и горя. Постепенно он раскрывает ее секрет: у нее есть ребенок, который, как она опасается, может быть потерян для нее навсегда. Этот ребенок — Ильзе.

Детская война с удивительной непосредственностью вызывает воспоминания о жизни и местах военного времени: лабиринтные базары Мекнеса; Подвалы Гамбурга забиты мирными жителями во время авианалётов; соленый привкус Марселя, где проститутки и гангстеры живут бок о бок с борцами за свободу и беженцами.Мы встречаем «Swing Boys», которые крадут табак и спиртные напитки домашнего производства в незаконных джаз-кафе, и молодых солдат, помешивающих гороховый суп у палаток на песчаном побережье Балтийского моря.

Тщательно проработанная, но в то же время яркая работа воображения, The Children’s War воссоздает пейзаж Второй мировой войны новым и совершенно незабываемым образом. Это захватывающая история приключений, верности, любви и предательства, в которой переплетаются истории Ильзы и Николая; разочарования и надежды; родителей и детей, пытающихся защитить друг друга; самопознания.Это потрясающий роман.

Один

Марсель, март 1939 г.

Ильза зажала чемодан между коленями. Последовал непрерывный громкий треск объявлений, которого она не могла понять. Через час она перебралась на угловое сиденье у окна с матовым стеклом, откуда открывался вид под углом на вокзал Сен-Чарльз. Там она наблюдала постоянное мерцание одиночных и множественных пятен на желтой рекламе Amer Picon.Любое из этих пятен может открыть дверь огромного хранилища станции и превратиться в человека, который ее соберет. Это отвлекало. Каждый раз, когда дверь открывалась, и это было не для нее, она не могла успокоиться. В путеводителе экскурсия по Марселю заняла двенадцать страниц, а Париж — тридцать три. Марсель был могучим портом, старейшим из городов Франции. Ильза закрыла глаза и представила карту гавани, которая на западе защищалась двумя большими фортами: Сен-Жан на севере и Сен-Николас на юге.Как счастлива была ее мать …

Имейте в виду, что это руководство может содержать спойлеры!
Об этой книге

Сейчас весна 1939 года, и Германия стала бомбой замедленного действия для любого еврейского происхождения. Отчаявшись найти временное пристанище для своей дочери Ильзе, Лоре Линдеманн отправляет подростка в Марокко, где она будет жить со своими тетей и дядей вдали от центра власти Гитлера. Так начинается приключение, которое навсегда изменит реальность Ильзы.

Под пристальным взглядом своего харизматичного дяди Ильза вступает в жизнь невообразимого комфорта и детских удовольствий в Марокко. Тем не менее, кипящая под фасадом музыкальных клубов и бассейнов, мороженого и частной школы всепоглощающая угроза мировой войны, о которой шептались фрагментами, раскрывающими трещины в структуре семьи Ильзе. Все тоже …

Детская война — Библиоазис

Описание

В своей четвертой коллекции К.П. Бойко уделяет пристальное внимание вопросу о власти — в школах и кампусах, в кабинетах врачей и залах заседаний, в палатках для сортировки и на поле боя. Учитель математики в старшей школе слишком старается, чтобы понравиться; друзья детства вырастают и идут на войну по самым разным причинам; в не совсем медицинских целях стоматолог гипнотизирует пациента; менеджмент и рабочие борются за контроль над падающей фабрикой; пехота, состоящая исключительно из женщин, встречается в бою; а студенты занимают пост президента университета, сплачиваясь под флагом морального возмущения.

Легко перемещаясь по множеству стилей, от современной реалистической фантастики и эпизодических приключений до трехактных пьес и поливокальных повествований, таланты Бойко-хамелеона раскрывают нить, которая связывает его разрозненные персонажи и сюжеты: жажда власти и все, чем мы являемся. потребляется им. Проницательный, но не циничный, сатирический, но не саркастический, The Children’s War столь же интересен, сколь и проницателен.

Хвала Детская война

«Графика, трагедия, красота, удивление, нюанс.. . и безошибочно гениальный ». — Киркус

«Для читателей, которым нравятся большие и смелые коллекции… Плотные, но удобочитаемые, эти рассказы хорошо проработаны и достаточно наклонены по содержанию, чтобы привлечь ряд серьезных читателей». — Библиотечный журнал

«[Этот] фарсовый, абсурдный, ловкий рассказ« Захват зала основателей ». . . [это] жгучая картина безрассудства и картина Башни из слоновой кости, которая до смешного непочтительна. . . Объединив разрозненные жанры, [«Эндрю и Хиллари»] впечатляет как образец потрясающего письма и безудержного изобретения.” Quill & Quire

«Шустрый. . . Бойко придает новое значение термину «упругая проза». . . Эти истории будут преследовать читателей еще долго после того, как они закончат книгу ». — Виннипег Фри пресс

“C.P. Бойко доказывает широту своих талантов в The Children’s War , сборнике из шести рассказов, которые варьируются от новеллы и пьесы до традиционных рассказов. Его персонажи здесь часто умны и эмоциональны, что приводит к взрывным конфликтам; будь то обстановка в репрессивной школе, постоянно загруженном заводе или на переднем крае войны между армиями на безымянном острове и его вмешивающимся сверхдержавным соседом.. . Хотя выбор, который делают эти персонажи, не всегда эффективен, очевидно, что Бойко понимает эту истину: действие всегда по-человечески и даже в случае неудачи часто бывает красиво ». — Arkansas International

Похвала C.P. Бойко

«Шумно … Ансамбль абсурдных, неиссякаемых нарциссов Бойко неудобно близок к реальности». — Wall Street Journal

«Эти рассказы смешные и сардонические, сатирические, хорошо написанные и острые.. . Персонажи [Бойко] грандиозны, очень забавны, но более аутентичны, чем кажется на первый взгляд. . . нам будет приятно смеяться над ними и в то же время смеяться над собой ». — Рецензия на книгу Сан-Франциско

«Немногие писатели в этой стране обладают покерным лицом лучше, чем К.П. Бойко. . . ярко и безумно смешно ». — Глобус и почта

«Смех — излюбленный метод Бойко в романе : он исследует напыщенность и открытую неуверенность своей титульной породы с помощью юмора, по большей части до боли ироничного.. . в высшей степени забавный ответ культуре литературных наград ». — Национальная почта

Война детей — En Guerre

Возможно, потому, что молодежь унаследует наследие победы или поражения, детская литература, посвященная теме войны, была очень распространена.Особенно активно было издательство Berger-Levrault. Будь то красиво напечатанные в почуаре или дешево напечатанные на древесной целлюлозе, многие работы побуждали детей поддерживать правое дело.

En guerre!
Шарлотта Шаллер [-Муйо]. Париж: Бергер-Левро, [1914]

Взято из частной коллекции

В En guerre! (На войне!), — первая из двух детских книг о войне, написанных и проиллюстрированных Шаллером и опубликованных во время конфликта, Боби, две его сестры и соседские дети разыгрывают первые месяцы боевых действий.Наш герой, оседлав свою лошадку-качалку, немедленно мобилизует всех своих игрушечных солдатиков. Боби восхищается храбростью и героизмом бельгийцев. Одна иллюстрация, предвосхищающая сюрреализм, изображает битву при Льеже. Бельгийская армия, крохотные черные фигурки высотой менее одного дюйма, безуспешно атакуют пару прусских сапог, которые доминируют над всем ландшафтом и небом.

Alphabet de la Grande Guerre 1914-1916
Андре Элле. Париж: Бергер-Левро, [1916]

В кредит из частной коллекции

Деревянные игрушки Андре Элле 1911 года и его книжные иллюстрации, которые они заполнили, несомненно, вдохновили детские книги о войне, в которой игрушки участвовали в конфликте.Алфавит Элле вывел конфликт из игровой комнаты. Последовательность начинается с A — Эльзас — и заканчивается Z для Зуава, который, как он уверяет своих юных читателей, сражается с большой храбростью и существует не просто как последняя буква в алфавитном сборнике. Между тем, такие пары, как «Batterie» и «Charge», сделали войну яркой и, как утверждали критики, привлекательной для детей. По крайней мере, один взрослый нашел такую ​​пищу приемлемой: в 1916 году любящий дядя подписал эту книгу своим двум племянникам.

La veillée des p’tits soldats de plomb
Андре Александр.Illus. пользователя Андре Фой. [Франция]: La Renaissance du Livre, [без даты]

Взято из частной коллекции

Мизансцена этого тома происходит в пространстве сновидений. Сидя в окопе, солдат думает о доме, с его плющом, бегающим вокруг двери, и о дымке теплого костра, вырывающемся из трубы. Младенец мечтает о том, чтобы его отец убил немцев. Это отец сейчас нуждается в помощи — ребенок называет его «Мой маленький отец!» В иллюстрациях используются простые формы и широкие цветовые переходы.Благодаря помощи игрушечных солдатиков, которые ночью оживают в детской и волшебным образом отправляются на фронт, немцы терпят поражение, и отец этого младенца в колыбели выживает.

Spahis et tirailleurs: pour Odile Kastler en l’année de guerre 1916
Валь-Рау. Париж: Бергер-Левро, 1916 г.

Историческое собрание детских книг

С помощью детей и их игрушек эта книга повествует о доблести и преданности французских колониальных полков: испанцев, набранных в основном из Алжира, Туниса и Марокко, и тиралеров, из Сенегала и других французов. владения в Западной, Центральной и Восточной Африке.Обе группы несли большую службу на западном фронте. Необычная палитра и мощь композиций делают эту работу исключительной. Обратите внимание на ритм изогнутых клинков Spahis во главе с их французским командиром, мечи, поднятые против шагающих гусиных шагов немецкие войска, их пурпурные ботинки контрастируют со светло-лиловыми панталонами алжирцев.

Мари-Анна и его сын Сэм
Х [Энри] Газан.Париж: G. Boutitie, 1919

В кредит из частной коллекции

Используя формат комиксов, перемежающихся полностраничными иллюстрациями, Marie-Anne et son oncle Sam, с текстом на английском и французском языках и ярко раскрашенными картинками, рассказывает историю маленькой Мари-Анны, олицетворения Франции. , который застрял в воде, которому со всех сторон угрожают акулы и ужасные морские существа, такие как гигантский осьминог. На помощь ей ​​приходит высокий, крепкий дядя Сэм, которого можно узнать по седым волосам и бороде, одетый в американскую форму.Он побеждает ее врагов. Последняя иллюстрация изображает их идущими вместе, лицом к лицу с ярким восходом солнца, «где обитают Дружба и Жизнь … из которых изгнаны Ненависть и Смерть».

L’Alsace heureuse
L’oncle Hansi [Жан Жак Вальс]. Париж: Х. Флури, 1919 г.

Историческое собрание детских книг

Бесстыдный пропагандист французской эльзасской культуры «Ханси», работавший переводчиком во время войны, отпраздновал возвращение Эльзаса французам после войны в серии иллюстрированных книг.Одна картина, которая отошла от его обычной игривой сатиры, — это «Спящая красавица». Спящая красавица Шарля Перро в традиционном эльзасском головном уборе просыпается в постели, украшенной французским петухом. Над ее головой святой Одиль, покровитель Эльзаса, и святой Жорж, убивающий дракона, охраняли ее долгий сон. Храбрый французский солдат — ее «принц».

Josette et Jehan de Reims
Louise-Andrée Roze. Illus. пользователя Henriette Damart.Париж: Бергер-Левро, [нет данных]

В кредит из частной коллекции

Используя яркие немодулированные цвета и упрощенные формы, напоминающие витражи, изображенные на страницах книги, иллюстрации Дамара присоединяются к тексту Розе, чтобы рассказать историю великого французского собора Реймса, от работы каменщиков, вырезавших Улыбающегося ангела, до использования церкви для коронации французских королей. Солдаты в голубых касках, сопровождавшие Карла VII, являются прообразом poilus , отбивающих город у немцев в Первой мировой войне.На другом изображении кровь течет из уничтоженного немцами тела каменного ангела. Однако, в конце концов, независимо от того, осквернен ли собор или восстановлен, остается душа собора, живое свидетельство победы веры над жестокостью.

Sous les cocardes: scènes de l’aviation militaire
Марсель Жанжан. Париж: Ашетт, 1919 г.

Историческое собрание детских книг
Разрешения на изображения: © 2014 Общество прав художников (ARS), Нью-Йорк / ADAGP, Париж,

Героический пилот Sous les cocardes Жанжана представляет Францию.Таким образом, он символически летает под синим, белым и красным цветом трехцветной круглой кокарды. Но он буквально летает и под ней: она украшает крылья его самолета. Первая мировая война была первой, в которой авиация широко использовалась, в основном, для разведки. Но в 1914 году французы первыми открыли огонь из пулемета с самолета. Дети в послевоенной Франции, должно быть, были взволнованы, узнав о подвигах мастеров этой новой машины и их роли в победе.

Jean sans pain: histoire pour tous les enfants racontée
Поль Вайян-Кутюрье.Illus. пользователя Picart le Doux. Париж: Кларте, 1921 г.

Из частной коллекции

Для французов-победителей мало в каких книгах осуждали войну, особенно после перемирия. Антивоенная детская книга Jean sans pain является исключением. Цветные иллюстрации напоминают картину Шарля Мартина в Sous les pots de fleurs в 1917 году. Например, Пикар ле Ду изобразил тела на бесплодном ландшафте из сломанной и скрученной колючей проволоки. Жан терпит больше, чем голод.На морозе, стуча зубами, он видит деградацию войны. Сопровождающий его заяц отвечает на вопрос о том, как долго продлится война: мили, мили, годы и годы.

Un chien, c’est pas un Boche
Francisque Poulbot. [S.l .: s. n., 1915]

Коллекция редких книг, подарок Нила Харриса и Тери Дж. Эдельштейн
Разрешение на изображение: © 2014 Artists Rights Society (ARS), New York / ADAGP, Paris

Во Франции во время Первой мировой войны было напечатано не менее двадцати тысяч различных открыток.Их отправляли к комбатантам, а солдаты отправляли обратно к близким. Сбор начался практически сразу, и некоторые из них, безусловно, были выставлены на обозрение. Темы включали сцены сражений или иногда просто название конфликта или разрушения войны, флаги и другие патриотические символы, лагеря, в которых проживали мужчины, героев, комические образы жизни солдат, неизбежных хорошеньких девушек. В подмножестве почти всех этих категорий были дети. Один только Франциск Поулбот создал по крайней мере сотню изображений своих знаменитых беспризорников во время Великой войны.

«Это моя история»: детские воспоминания о войне и вызывающие протекционизм дискурсы

Протекционистские образы детей как пассивных, непонимающих жертв характеризуют международную архитектуру реагирования на детей на войне.Однако рассказы, подобные тем, что есть в детских воспоминаниях о войне, привлекают внимание к способности детей преодолевать различные травмы и переживания на войне и преодолевать их. Дети испытывают особую уязвимость и риски в зонах конфликтов, и к их потенциалу в качестве участников урегулирования войны также следует относиться серьезно. Авторитетные голоса детей в мемуарах раскрывают ограниченность протекционистских подходов и предлагают обоснование более серьезного отношения к элементам участия в международных гуманитарных механизмах и реагированию на конфликты.Такой шаг может помочь решить проблему полного подавления голоса детей в институциональной архитектуре, связанной с детьми на войне.

Введение

«Кто такая Малала?» [мужчина] потребовал. … Мои друзья говорят, что он произвел три выстрела, один за другим. … К тому времени, как мы добрались до больницы, мои длинные волосы и колени Монибы были залиты кровью. Кто такая Малала? Я Малала, и это моя история.

Так завершается пролог к ​​«Я — Малала», мемуарам Малалы Юсуфзай, пакистанской девушки, которая выступала за образование в долине Сват и была застрелена талибами в возрасте 15 лет в октябре 2012 года.Юсуфзай представляет книгу как рассказ о конкретном конфликте и его последствиях. Бывший ребенок-солдат Судана Эммануэль Джал предваряет свою книгу «Дитя войны», отмечая, что «эта книга не предназначена для того, чтобы быть историей страны, которую должны читать ученые. Это история одного мальчика, его воспоминаний и того, что он стал свидетелем ». Семнадцатилетний сирийский беженец Нуджин Мустафа говорит:

Я ненавижу слово беженец больше, чем любое слово в английском языке. … 2015 год был, когда я стал фактом, статистикой, числом.Как бы мне ни нравились факты, мы не числа, мы люди, и у всех нас есть истории. Это мое.

В литературном издательстве набирает популярность жанр детских военных мемуаров. Рассказы о детском опыте войны, такие как мемуары, открытое пространство для преодоления дистанции и абстракции чисел. Таким образом, в этой статье утверждается, что такие истории предлагают контрарратив доминирующим представлениям о детях на войне как о пассивных жертвах. Детские воспоминания о войне показывают детей, которые, даже когда насилие и конфликты переполняют их жизнь, находят способы ориентироваться, сопротивляться, выживать в условиях конфликта.Такие мемуары отражают, как конструируются представления о детях и детстве, раскрывают «культурные пространства, доступные для размещения и распространения этих повествований» и в основном расположены в пространстве «борьбы за признание отдельных лиц и групп». Таким образом, они могут раскрыть сложные аспекты опыта детей во время войны, которые предлагают богатый ресурс для лучшего понимания жизни детей на войне и возможностей для более эффективного решения проблемы насилия и поддержки мира.

Затяжной конфликт, все более урбанизированная война и беспрецедентное насильственное перемещение по всему миру создают особенно сложные условия для детей и их усилий по их защите и расширению прав и возможностей.В ежегодном докладе Генерального секретаря Организации Объединенных Наций (ООН) о детях в вооруженных конфликтах за 2018 год отмечалось, что «дети по-прежнему непропорционально сильно страдают от вооруженных конфликтов во многих страновых ситуациях», при этом в 2017 году наблюдался значительный рост насилия по сравнению с предыдущим годом. Смена моделей конфликтов с 2016 года привела к тому, что дети все чаще становились жертвами насилия, включая вербовку вооруженными группами в таких странах, как Демократическая Республика Конго, Сомали, Сирийская Арабская Республика, Йемен и Южный Судан.Продолжающееся насилие в Сирийской Арабской Республике, Ираке, Мьянме и других странах привело к гибели, увечьям, голоду и серьезным заболеваниям большого числа детей. Использование детей террористическими группами, такими как «Боко Харам» и «Исламское государство», в том числе в качестве террористов-смертников, создает новые проблемы в борьбе с множественными и сложными формами насилия и рисками, с которыми сталкиваются дети.

Трудные и сложные условия конфликтов оказывают глубокое влияние на тех, кто живет в этих пространствах.Дети активно сопротивляются войне и продолжают жить среди ее повседневных последствий. Несмотря на это, их свобода действий в разговоре о детях и войне практически отсутствует. Их непреодолимые и насущные требования к безопасности, крову, питанию и медицинскому обслуживанию, а также долгосрочные потребности в образовании и трудоустройстве доминируют при обсуждении детского опыта конфликтов и позиционируют их как пассивные. Такие обобщающие повествования о жертвах затемняют и усредняют сложность жизненного опыта детей на войне.Правовые и гуманитарные механизмы помощи детям на войне, включая Конвенцию ООН о правах ребенка (КПР), Женевские конвенции и повестку дня «Дети и вооруженные конфликты», характеризуются протекционистским дискурсом, который ограничивает способность понимать множественность опыта. Сказать это не значит игнорировать важную роль, которую эти документы и практики играют в продуктивной поддержке детей в конфликте, а скорее чтобы спросить, какой еще опыт войны дети имеют и какие другие формы поддержки им требуются.Чтобы полностью понять последствия конфликта детей, мы должны учитывать постоянную повседневную жизнь детей в зонах конфликта, которую нельзя сводить ни к «жертве», ни к «комбатанту». Поскольку в формальных дискуссиях о предотвращении или разрешении конфликтов участие детей часто стирается, рассказы об их опыте повседневной жизни могут предложить способ признания их способностей и легитимации их голоса и опыта, особенно когда они предназначены для массовых литературных рынков. Восприятие жизненного опыта как значимого помогает понять, как дети переживают конфликты, и предлагает способы работы с ними, чтобы добиться изменений.Эти истории трудно услышать за пределами зон конфликта, которые далеки от реалий жизни многих людей во всем мире, особенно на глобальном Севере.

В этой статье рассматривается конкретный пример рассказов о войне, принадлежащих детям и авторами которых являются дети, чтобы обсудить пределы протекционистских построений и проиллюстрировать их аргументы в пользу серьезного отношения к опыту детей. Рассказы детей предлагают другой способ думать о детях, находящихся в конфликте.В статье на примере детских военных мемуаров показаны ценность и сложность собственных рассказов детей. Как форма популярной литературы они предлагают способ получить доступ к деталям повседневного детского опыта конфликтов. Таким образом, эта статья предполагает, что детские воспоминания о войне предлагают сайт, на котором сложности детского опыта конфликта видны и доступны широкой аудитории. Серьезное отношение к таким отчетам может предложить продуктивный способ размышления о детской волеизъявлении на войне, который может послужить основой для дискуссий об институциональной архитектуре и гуманитарных вмешательствах.

Эта статья иллюстрирует свою аргументацию, рассматривая ряд популярных детских воспоминаний о войне. Сюда входят истории о бывших детях-солдатах, такие как «Долгий путь ушел» из Сьерра-Леоне в 2007 году и рассказ Эммануэля Джала 2009 года о его пребывании в Христианской освободительной армии Судана, «Дитя войны», а также «Я — Эвелин Амони 2015 года», в котором рассказывается о жизни Эвелин Амони. время с Армией сопротивления Господа (LRA) и как жена лидера LRA Джозефа Кони. Он также включает в себя истории о тех, кто пережил войну и сбежал от нее, например, «Нуджин 2016» сирийской беженки Нуджин Мустафа, рассказывающий историю ее путешествия в Европу на инвалидной коляске, чтобы избежать гражданской войны в Сирии, и 8-летнего сирийца Бана Алабеда в 2017 году. Дорогой мир, который начался с живых твитов из Алеппо во время осады 2016 года.Наконец, он включает в себя с 2013 года «Я Малала» Малалы Юсуфзай, рассказывающий об активности молодой женщины против экстремизма. Это неполный сборник детских воспоминаний о войне, подобранный для иллюстрации обширного опыта и отобранный в связи с общественным восприятием этих историй.

При обсуждении детских военных мемуаров как источника знаний о конфликте, который концентрирует способности и свободу действий ребенка и может предложить один из путей для рассмотрения того, как такое влияние может быть лучше учтено в официальных ответах детям, находящимся в конфликте, есть важное соображение. этики «использования» этих текстов, их анализа, вовлечения в более широкие дискуссии.

Кейт Дуглас, пишущая в своей научной дисциплине литературных исследований, предлагает проницательный анализ этики рассмотрения текстов о травмах, написанных молодыми людьми, призывая к необходимости «найти подходящие методы для чтения этих текстов в различных дисциплинарных и научных контекстах». Она обращает внимание на то, как повествования в этих текстах могут быть восприняты потенциально разрушительными способами, и отражается на перекрестном дисбалансе власти и голоса при их создании.Что еще более важно, она просит ученых подумать о том, как они занимаются рассказами о травмах. Хотя эта статья не может в полной мере углубиться в содержание этих мемуаров из-за ограниченного объема (и поскольку это не литературный анализ, а анализ, основанный на международных отношениях), я глубоко осознаю, что не следует воспроизводить худшие формы поверхностного анализа. или неэтичное взаимодействие с рассматриваемыми здесь текстами.

Способности детей часто исключаются в доминирующих рассказах об их военном опыте; В этой статье говорится, что детские воспоминания о войне могут усложнить такие простые повествования.Эта статья сначала раскрывает доминирующий нарратив пассивности и тотальной жертвы, который характеризует многие образы детских переживаний войны; в нем утверждается, что такая структура ограничивает нашу способность полностью понимать детский опыт и сужает возможные реакции и поддержку для детей, пострадавших в результате конфликта. Это ограниченное представление о детстве проявляется в протекционистском подходе к повестке дня ООН «Дети и вооруженные конфликты», а также в пропагандистской деятельности неправительственных организаций (НПО).Вместо этого в этой статье утверждается, что признание детей как обладающих свободой воли и действий, направленных на то, чтобы реагировать на насилие и преодолевать конфликты, позволяет рассматривать детские рассказы как законный источник знаний о конфликтах. Основываясь на этом, в статье, во-вторых, излагается аргумент в пользу признания важности повседневных счетов в построении более полного и гибкого понимания конфликта.

Продемонстрировав, что к деятельности детей следует относиться более критически, в статье рассматривается роль детских мемуаров о войне как мощного, культурно признанного пространства для детских голосов в рассказах о войне.В нем утверждается, что мемуары можно рассматривать как одно из мест, где проявляется активное участие детей в войне. В таких книгах рассказывается об активности, стойкости и осмысленности детей, пострадавших от войны, и демонстрируются различные способы воздействия на детей вооруженных конфликтов и способы их преодоления. Авторитетный голос детей в мемуарах раскрывает ограниченность протекционистских подходов и предлагает обоснование более серьезного отношения к элементам участия в международных механизмах защиты прав человека и реагированию на конфликты.На основе этих исследований в данной статье предлагается принять во внимание собственные истории конфликтов детей, чтобы помочь продвинуться к решению проблемы систематического и всеобъемлющего подавления голоса детей в институциональной архитектуре, связанной с детьми на войне.

Уязвимость детей

Определения детства оспариваются, но существует широкий консенсус в отношении того, что детство — это период от рождения до 18 лет. На самом базовом уровне определений КПР определяет ребенка как «любое человеческое существо моложе восемнадцати лет, если по закону, применимому к ребенку, совершеннолетие не достигается раньше».В то время как в некоторых правовых и культурных системах, различные компетенции признаются до (а иногда и после) достижения 18-летнего возраста — например, голосование, покупка и потребление алкоголя или табака, возраст согласия на сексуальные действия и юридическая ответственность — в какой-то момент каждый общество признает человека переходящим из детства во «взрослого компетентного». Представление о ребенке, которое доминирует в популярном дискурсе и лежит в основе международных конвенций, таких как CRC, представлено как универсальное, но на самом деле это продукт западной философской, психологической и социологической мысли: неполное, иррациональное «становление», которое является пассивным получателем социализация и сайт инвестиций в будущее.Таким образом, детство можно понимать как состояние, в котором находятся все дети, а их пассивность и незавершенность оправдывают протекционизм семьи, соответствующих учреждений, государства и международного сообщества. Удаление детей из общественной сферы и законодательное закрепление «подходящего места» для детей укрепляет их неполный статус и узаконивает их маргинальное положение и замалчивание. Их часто считают «досоциальными», что не позволяет им формулировать политические или социальные позиции.Броклхерст утверждает, что существует «концептуальное разделение» ребенка и политического, «сдерживание» концепции ребенка как конкретно неполитической. Это также позволяет использовать ребенка в качестве мотивации для политических действий (например, в качестве эмоционального символа), когда это необходимо.

Находясь в пассивной частной сфере против общественного, политического мира, ребенок не может участвовать или говорить. Более того, доминирующий дискурс делегитимизирует любую попытку детей говорить за себя.Он ставит «ребенка» перед множеством переживаний и институционализирует доминирующую концепцию детства. Концепция «детей» в глазах взрослых может не отражать жизненный опыт самих молодых людей, «феномен двойственности и искажения, который является уникальным для этой когорты, поскольку они не могут представлять себя». Кордеро Арсе отмечает, что детей считают зависимыми, некомпетентными и иррациональными не потому, что они на самом деле являются чем-то из перечисленного, а потому, что взрослые признают детей только как недостаточно компетентные и рациональные; более того, он отмечает, что «ребенок» воплощает в себе целый набор идей, которые усиливают это формализованное «знание» взрослого.

Эти культурные нормы детства, даже если они не находятся в зонах конфликтов, ограничивают свободу действий детей и не позволяют им восприниматься как компетентные участники жизни сообществ и обществ. В конфликте детей часто называют жертвами. У них нет агентства, поэтому

большинство подходов к построению мира маргинализируют проблемы, окружающие детей: они мало обсуждаются в политике миростроительства, их редко просят участвовать в проектах миростроительства, а стратегии миростроительства редко основываются на знаниях, касающихся их опыта военного времени или их пост- конфликтные нужды.

Таким образом, дети в зонах конфликтов могут восприниматься агентствами по оказанию помощи и развития и коллективным общественным мнением как «конечные жертвы». Детство было «деконтекстуализировано» и характеризуется «зависимостью и уязвимостью».

В результате дети в условиях конфликта изображаются как постоянно и повсеместно подвергающиеся негативному воздействию. Поскольку их детство «потеряно» или «украдено», дети в такой среде рассматриваются либо как опасные преступники, которых нужно исправлять, либо как невинные жертвы, которых нужно защищать.Взрослые называют бывших детей-комбатантов «неуместными» и опасными, потому что они нарушили то, что считается уместным поведением и подходящим местом для ребенка или молодого человека. Кроме того, присутствие большого количества молодежи строится как вещь, которой следует опасаться. С другой стороны, детей конструируют как пассивных жертв, которых считают невольным и непонимающим орудием порочных режимов или невольными жертвами трагических обстоятельств. Таким образом, все вместе молодые люди часто изображаются опасными; по отдельности они рассматриваются как нуждающиеся в заботе и защите.

Тем не менее, убедительный и постоянно растущий объем подробных исследовательских данных демонстрирует, что дети не являются просто или единоличными жертвами или правонарушителями. В 1990 году Джеймс и Праут определили ключевые особенности «эмерджентной парадигмы» исследований и исследователей, стремящихся признать детей самими собой. Они утверждают, что, хотя дети все еще находятся в процессе развития, их опыт не является недействительным из-за этого. Они отмечают, что детство можно понимать как социальную конструкцию, зависящую от географического и исторического положения; сравнительный анализ демонстрирует множественность детства, противоречащую понятию универсальной конструкции.Исследователи, принимающие и поддерживающие эту точку зрения, считают детей активными в построении своей собственной социальной жизни. Таким образом, молодые люди обретают форму полноценного социального положения, различного в каждом обществе, в результате чего они занимают «подчиненные положения в социальной структуре как« зависимые существа », а не« зависимые становления »».

В условиях конфликта дети пытаются преодолеть трудности, с которыми они сталкиваются. Это включает вступление в вооруженные группы, но также и побег из них, финансовую поддержку своих семей и выполнение роли главы семьи, а также упорство в продолжении образования, когда это возможно.У них также есть собственное мнение о состоянии национальной или местной политики, они скорбят о потерях и переживают небезопасные и жестокие ситуации. В Колумбии дети, затронутые конфликтом, живя как внутренне перемещенные лица в неформальных сообществах, позиционируют себя как активные в повседневных усилиях по смягчению последствий насилия и построению сильного сообщества. Работа Финнстрома в Уганде демонстрирует, что дети-повстанцы не позиционируют себя как пассивные, а, скорее, как субъекты, действующие через посредничество, обсуждают свои собственные обстоятельства.Подобные примеры очевидны и в других средах. В зонах конфликтов дети могут продолжать заниматься повседневными делами, такими как учеба, игры или семейная жизнь. Даже в основополагающем документе программы ООН «Дети и вооруженные конфликты», докладе Грасы Машел за 1996 год, есть свидетельства того, что дети предпринимают широкий спектр действий и поддерживают свои сообщества. Эти виды деятельности могут, как утверждает Кейт Ли-Ку, свидетельствовать о «опыте, навыках, силе, хитрости, политической сознательности, способности суждения и способности действовать, — все это … квалифицируется как форма свободы воли и все это имеет способность формировать ближайшее окружение ребенка ».

При осознании свободы воли детей важно признать, что способность проявлять свободу воли тесно связана с властью. Государства или учреждения обладают способностью действовать стратегически — планировать, использовать ресурсы, устанавливать контроль. Однако те люди или группы, которые маргинализированы и лишены власти, все же могут реагировать на контекст своей повседневной жизни. Де Серто называет это «тактическим агентством»; часто невидимый, он вовлекает отдельных лиц и сообщества в управление структурами власти и угнетения и их согласование.Признание того, что у детей есть свобода действий, означает признание того, что дети могут действовать таким образом, который в целом рассматривается как отрицательный, например, присоединение к вооруженным группам и участие в вооруженном конфликте, или положительный, например, участие в миростроительстве или поиск возможностей получения образования или трудоустройства после -конфликт. Если мы возьмем определение «ребенок-солдат» из Кейптаунских принципов 1997 года, мы увидим, что диапазон действий, в которых детей заставляют участвовать в конфликте, многочислен и сложен:

«Ребенок-солдат» в этом документе — любое лицо в возрасте до 18 лет, которое является частью любого вида регулярных или нерегулярных вооруженных сил или вооруженной группы в любом качестве, включая, помимо прочего, поваров, носильщиков, курьеров и всех, кто сопровождает такие группы. , кроме членов семьи.Это определение включает девушек, завербованных для сексуальных целей и для принудительного замужества. Таким образом, это относится не только к ребенку, который носит или носит оружие.

Дети, завербованные в вооруженные группы, также находят способы уклоняться от выполнения своих обязанностей или подрывать приказы, например, чтобы не убивать или не причинять вред другим детям. Таким образом, даже в пределах подгруппы детей, затронутых конфликтом — детей-солдат — очевидно, что дети проявляют тактическую способность по-разному.

Здесь поучительно привести различие, проведенное Маршаллом Байером между «агентством» и «субъектностью»: первое относится к «способности действовать», в то время как второе подразумевает «владение собственным агентством или идею о том, что действия являются продуктами свой (по крайней мере, относительно) автономный выбор ».Например, дети-солдаты «могут обладать некоторой степенью признанной свободы воли», но «признание автономной субъектности противоречит гегемонистским представлениям о детстве». Сведение детей на войне к простым жертвам ограничивает нашу способность полностью понимать их опыт. Как утверждает Байер,

отрицание субъектности оставляет мало места для серьезного взаимодействия с возможностью того, что некоторые молодые люди могут выбрать участие в вооруженном конфликте в качестве автономно обоснованной стратегии выживания.Более того, если вместо этого направить наш взор на предполагаемых «реальных» субъектов — тех взрослых, во имя которых сражаются дети-солдаты, — мы также потенциально невнимательны к материальным условиям, которые могут побудить молодого человека рассматривать такой выбор как возможность для улучшенные обстоятельства.

Такая внимательность к деятельности детей способствует осознанию их субъектности, согласно пониманию Байера, и позволяет понять детский конфликтный опыт как состоящий из виктимизации, а также актов сопротивления и устойчивости.Он предлагает понимание «детей», которое серьезно относится к жизненному опыту и признает неадекватность универсальных представлений о детстве.

Понимание того, что дети достойны изучения, позволяет взаимодействовать с детьми, чтобы понять, как они строят и определяют свою собственную жизнь, жизни окружающих их людей и свое общество. В условиях конфликта, где дети действуют не только в «соответствующих» формах детства, гибкий и чуткий подход к детям позволяет их узнавать наряду с другими маргинализированными и структурно бессильными группами.Если дети являются активными участниками и участниками конфликтных ситуаций, подходы к их защите и поддержке должны учитывать сложность их жизни. Для этого нужно серьезно отнестись к их рассказам.

Ограничения протекционистской архитектуры

В широком смысле права детей сформулированы в Конвенции ООН о правах ребенка 1989 года. КПР устанавливает набор универсальных прав, на которые имеют право все дети и которые все подписавшие страны обязаны гарантировать.КПР является наиболее ратифицированным документом в истории ООН (только Соединенные Штаты еще не ратифицировали его), и в нем перечислены права, которые должны быть гарантированы детям, и обозначены возможности для участия детей в затрагивающих их вопросах «в соответствии с возрастом. и зрелость ребенка ».

Международное гуманитарное право содержит специальные положения о защите детей в условиях конфликта. В статье 77 Дополнительного протокола I к Женевским конвенциям четко изложен принцип особой защиты:

Дети пользуются особым уважением и защищены от любой формы непристойного нападения.Стороны в конфликте должны предоставить им уход и помощь, в которых они нуждаются, будь то из-за их возраста или по любой другой причине.

Другие элементы Женевских конвенций и Дополнительных протоколов к ним касаются эвакуации детей, их права на медицинское обслуживание и других мер защиты от военных действий.

Повестка дня Совета Безопасности ООН «Дети и вооруженные конфликты» (CAAC), состоящая из двенадцати резолюций, обеспечивает комплексную архитектуру защиты и поддержки детей в конфликте.В 1999 году первоначальная резолюция этой повестки дня, Резолюция 1261 Совета Безопасности, определила шесть серьезных нарушений прав детей в конфликте, а именно: убийство детей и нанесение им увечий, вербовка или использование детей в качестве солдат, сексуальное насилие в отношении детей, похищение детей, нападения. против школ или больниц, а также отказ в гуманитарном доступе для детей. Эти серьезные нарушения сформировали инфраструктуру для последующего обязательного наблюдения за детьми в ситуациях вооруженного конфликта и представления отчетов о них в ООН.В 2018 году Совет Безопасности ООН принял Резолюцию 2427 «Дети и вооруженные конфликты», в которой подчеркивалась необходимость «учета интересов детей» в реформе сектора безопасности, что означает «включение вопросов защиты детей». Такая формулировка типична для документов ООН о защите прав детей в конфликтах. Это хорошо отлаженные механизмы, которые широко поддерживают защиту детей в условиях конфликта; такие усилия значительны и достойны похвалы.

Тем не менее, существует ценная и важная критика систем защиты детей, которые не позволяют адекватно сосредоточить ребенка на соображениях реагирования на детский опыт войны.Дети особенно уязвимы в условиях конфликта, их права часто безнаказанно нарушаются, а их взгляд на войну часто отвергается как «детский». Тем не менее, защита, будучи самой насущной проблемой для детей, сталкивающихся с насилием и отсутствием безопасности, часто переоценивается на общем уровне без учета сложности жизненного опыта детей в конфликтах.

Например, Джо Бойден утверждает, что дискурс ЮНИСЕФ о «детях мира» предполагает монолитное понятие детства, которое применяется повсюду, понятие, которое принимают и продвигают многие международные организации.Еще один широко распространенный риторический прием — это идея о том, что детство можно «потерять» или «украсть» у молодых людей. Такая концепция выполняет две функции. Во-первых, считается, что у детей есть «детство» или нет, и что детство рассматривается как набор условий, но, более того, любое отсутствие этих условий приводит к полной потере детства. Вторая функция состоит в том, что, заявляя, что ребенок «потерял» свое детство, этот ребенок становится идеальной (пассивной) жертвой этой потери, и на обеспокоенных взрослых ложится ответственность искупить их и восстановить условия детства.

Хотя Конвенция о правах ребенка была ратифицирована быстрее и шире, чем любая другая Конвенция ООН, ее создание не было бесспорным, и критика так называемого «режима прав ребенка», включая и помимо официальных документов ООН, стойкие. В частности, в условиях конфликта «участие» детей в принятии затрагивающих их решений, которое является одним из «руководящих принципов» КПР, часто попадает в категорию срочности защитных мандатов Женевских конвенций и повестки дня CAAC Совета Безопасности ООН. .При этом упускается возможность использовать собственный опыт детей, чтобы лучше реагировать на потребности детей в конфликте.

Повестка дня CAAC, утверждает Ли-Ку, «вдохновлена ​​этикой защиты», которая представляет собой «властный фокус», который «закрывает Совету глаза на широту опыта и множественную субъективность детей в вооруженных конфликтах». Этот протекционизм не ограничивается повесткой дня CAAC, но в более широком смысле можно увидеть в подходе Совета Безопасности к гражданскому населению.Ли-Ку отмечает, что подход Совета Безопасности можно рассматривать как проистекающий из трех императивов: «международно-правовое обязательство защищать право детей не подвергаться насилию, моральные обязательства защищать детей от насилия и, что важно, заявления инструменталистов о том, что защита детей является обязательной. инструмент в поддержании мира и безопасности ». Аналогичные аргументы можно привести и в отношении международной гуманитарной системы, которая в значительной степени основана на протекционизме и универсализации потребностей детей в условиях конфликта.

Ключевым в этой дискуссии является аргумент Сесилии Джейкоб о том, что необходимо различать безопасность детей и защиту детей. «Политика, определяющая незащищенность детей как объект вмешательства, не менее важна, если не более важна, чем политическое влияние или свобода действий детей». Тем не менее, свидетельства того, что дети проявляют активность, могут мотивировать изменения в политических и правовых структурах, которые реагируют на их незащищенность. В этой статье не утверждается, что существующая международная архитектура реагирования на детей на войне не важна и не ценна; скорее, он опирается на хорошо зарекомендовавшую себя литературу, в которой признается свобода действий детей, чтобы доказать, что включение непосредственного опыта детей войны в международную архитектуру и механизмы может укрепить и дополнить существующие усилия по удовлетворению потребностей детей в конфликтах.

Детские мемуары о войне как жанрово-генерирующие

Рассказы детей о войне, их повседневный опыт и их понимание того, как пережить невообразимое насилие и ужас, если все будет сделано осмысленно, могут способствовать укреплению их усилий по их защите и вовлечению. Детские военные мемуары, хотя и не бесспорные и не беспроблемные, предлагают свидетельство одного из способов понимания детей как обладающих свободой воли и субъектности, которые могут продуктивно информировать дискуссии о международных механизмах реагирования на их потребности в конфликте.

В то время как многие воспоминания детства, появившиеся в 1990-х годах, в частности, подвергают пристальному вниманию семью на глобальном Севере, мемуары о детском военном опыте, популярность которых возросла в начале 2000-х годов, подвергают пристальному вниманию и более широкий контекст, и семью. Детские военные мемуары, вращающиеся вокруг единственного опыта конфликта, дают возможность раскрыть и исследовать нюансы и сложность жизни в зоне боевых действий, выбор, который делают дети, и геополитический контекст, в котором эти решения принимаются.Детские воспоминания о войне — не новость; Например, «Дневник девушки» Анны Франк представляет собой рассказ о Второй мировой войне с точки зрения скрывающейся еврейской девушки. Эти отчеты имеют культурную ценность и имеют непреходящее значение для понимания и учета опыта молодых людей в войне. В этой статье термин «детские военные мемуары» используется для обозначения гораздо более сложного жанра письма. Эти детские книги не только об их военном опыте; скорее, это воспоминания о детском жизненном опыте, который включает в себя военный опыт.Это различие важно проводить, поскольку оно свидетельствует о том, что молодые люди, пишущие о своем жизненном опыте, создают более масштабные рассказы, чем сводные рассказы о «войне».

Джиллиан Уитлок утверждает, что автобиографии функционируют как «мягкое оружие», которое может «персонализировать и очеловечивать категории людей, чей опыт часто невидим и не слышен». Кейт Дуглас, которая провела детальную, деликатную и важную работу над молодежными мемуарами о травмах и войне, называет детские воспоминания о войне «текстами о травмах» и утверждает, что эти тексты

аффективны; у них может быть повестка дня повышения сознательности, социальной справедливости, несения свидетельских показаний, которые иначе не были бы услышаны или поняты.Многие тексты о травмах касаются глобальных проблем. Эти тексты могут изменить границы глобального гражданства и социальных страданий; они обращаются, вовлекают и требуют ответа.

Частичное совпадение содержания этих книг с дискуссиями о правах человека и гуманитарных ответах в аудитории, которая потребляет эти тексты о культуре, означает, что такие рассказы хорошо подходят для демонстрации способности детей рассказывать рассказы о собственном опыте конфликта. Морин Мойна утверждает, что рассказы о детях-солдатах, в частности, усложняют бинарные системы жертв / преступников и обеспечивают «текстовое поле битвы» для конкретных представлений детской невинности в культурном и политическом контексте ».В этих нарративах дети позиционируются как жертвы, но также как имеющие свободу выбора — или даже субъектность (если ссылаться на Байера). Они также представляют собой сложный момент, требующий критического отношения к тому, как воспоминания о детях на войне действуют как «инструменты культурной памяти», которые способствуют пониманию и запоминанию социальной и культурной жизни или бросают им вызов. Рассказываемые истории часто представляют собой рассказы о местах и ​​событиях, которые сильно отличаются от тех, которые знакомы аудитории, поскольку эти истории, часто о войне и насилии на глобальном Юге, потребляются и продаются аудитории на глобальном Севере.

В историях прослеживается глубокое неравенство сил и уровни совместной конституции. Это не делает недействительными детские воспоминания о войне, но привлекает внимание к ним как к сложному участку споров по поводу понимания войны и детской воли. Говоря о детских воспоминаниях в целом, Дуглас отмечает:

.

Жизнь детей традиционно строится как ценная только из-за того, что они могут рассказать нам о жизни взрослых или о том, что взрослые озабочены детством.Тема автобиографии должна быть признана «достойной» критиков того времени — иначе она рискует быть названной тривиальной или несущественной.

Публикуемые и широко распространяемые воспоминания о детском военном опыте часто рассказывают истории об исключительном детстве, травмирующих событиях и переживаниях, которые были преодолены, а также рассказы о жизнеспособности.

В то время как детские воспоминания о войне могут «играть репаративную роль после травмы, являясь посредником между травмой и свидетелем» решающим и важным образом, Макки также отмечает, что «сложности саморепрезентации не всегда легко совпадают с культурной работой, которая ожидается, что эти рассказы подойдут ».Детские воспоминания о войне сложны из-за того, что они вовлечены в культурный дискурс и политическую практику; тем не менее, именно эта путаница позиционирует их как важные литературные тексты и важные места, где авторитетные детские голоса говорят об их понимании конфликта, что подчеркивает необходимость более внимательно рассматривать свою свободу выбора при обсуждении своего военного опыта.

Детские рассказы о войне

В литературе есть большой интерес к детским воспоминаниям о войне.«Я Малала» Малалы Юсафзай было продано более 2 миллионов копий, а версия для юных читателей — более 750 000 копий. Книга Нуджина Мустафы была переведена на девять языков с момента ее публикации в 2017 году. Через год после выхода в свет книга Ишмаэля Бея было продано более 600 000 экземпляров. Коммерческому успеху некоторых из этих книг способствует то, что их обсуждают различные знаменитости: ночной телеведущий из США Джон Оливер услышал о любви Мустафы к дневной мыльной опере «Дни нашей жизни», которую она смотрела, чтобы научить себя английскому, и представила ее. свою аудиторию к ее рассказу, поставив придуманную финальную сцену из шоу.Автор книги о Гарри Поттере Дж. К. Роулинг услышала о любви Баны Алабед к книгам, когда она была еще в Сирии, и отправила ей сообщение поддержки и электронные книги этой серии. Жажда историй войны, рассказываемых детьми, является свидетельством потенциально важной роли, которую такие книги играют в создании наглядных и доступных отчетов и понимания детского опыта войны. Эти дети во многих отношениях исключительны; и тем не менее, хотя существуют исключительные обстоятельства, позволившие написать их книги, их рассказы показывают важность рассмотрения их рассказов не как исключительных, а как иллюстраций повседневного опыта войны.Все эти повествования раскрывают сложные и различные переживания: непосредственный опыт насилия, проблемы детства в этих контекстах, важность вклада сообщества и детей в это сообщество, проблемы в привлечении внимания и понимания тех, кто находится за пределами ситуации, и стремления к будущему. Однако следует предостеречь, поскольку в этих книгах есть опасность воспроизводить упрощенные стереотипы, а также упрощенные решения глубоко сложных проблем.

Все детские воспоминания о войне, исследуемые здесь, начинаются аналогичным образом. Большинство из них начинаются с пролога или первой главы, описывающей ключевой момент военного опыта ребенка, например, выстрел в голову Малалы Юсуфзай, опыт Ишмаэля Бея и Эммануэля Джала, когда вооруженные группы забирали его в детей-солдат, или рассказ Нуджина Мустафы. морского перехода из Турции в Грецию. Все возвращаются в свое детство и описание жизни до войны или до войны стало всеобъемлющим.Эти первые главы детских воспоминаний о войне рассказывают истории повседневной жизни и «типичного» детского поведения. Бана Алабед рассказывает читателю: «Мама баба всегда водила меня плавать в бассейне Альрабеа, что было моим любимым занятием. Кататься на качелях было моим вторым любимым занятием ». Юсуфзай описывает долину Сват как «самое красивое место в мире» и рассказывает о своих ранних годах, переплетенных с историей и мифами, которые отец рассказывал ей в детстве.

Мемуары также рассказывают о постепенном и неумолимом возникновении конфликта в жизни и общинах этих детей.Джал отмечает, что «первые три года моей жизни в Судане царил мир, но я не могу его вспомнить. Все, что я знал, это война, которая разрасталась, как и я ». Джал описывает прибытие беженцев в его деревню, где его мама все еще просыпалась рано в церковь, чтобы «приготовить нам кашу из зерен сорго, прежде чем надеть« лучшее для воскресенья »». В центре внимания также школьный опыт, напоминающий читателю о решающей важности образования и подчеркивающий трагедию воздействия войны на способность детей получать безопасный доступ к школьному образованию.Эвелин Амори рассказывает читателю, что ее «самое счастливое воспоминание» — это когда она получила «вторую по высоте оценку в моем классе в четвертой школе…». Когда мой отец услышал эту новость, он зарезал козу и дал мне печень ».

Повышенное внимание к образованию также проявляется в истории Юсафзай, поскольку именно ее пропаганда образования девочек привела к покушению на ее жизнь. Дуглас утверждает, что тексты, подготовленные Юсуфзай, включая ее мемуары, создают «видимые моменты сопротивления» и позволяют ей «разрешить себя», в том числе прямо излагая свою позицию сторонника образования девочек.В рассказе Мустафы ее брат говорит, что ей «нужно только один раз услышать что-то, чтобы точно это запомнить», и все же ее инвалидность не позволяет ей посещать школу, что с началом гражданской войны делает для нее еще более невыносимым. Это глубокое желание учиться и получать образование — постоянная нить в истории Мустафы. Образование является не только жизненным показателем нормального детства, но и отражает то значение, которое многие дети в зонах конфликтов придают образованию. Обеспечение образования часто страдает во время войны, и тем не менее возможности для получения образования могут дать детям возможность избежать насилия в своей жизни, а также планировать и работать над достижением будущих целей.

Эти сходства в детских воспоминаниях о войне отражают более широкую традицию автобиографического письма. Обычно при рассказе истории возвращаются к началу, но в этих историях это также обеспечивает важную основу для «нормальности» жизни этих детей. Это дети, которые, как и другие дети, имеют скромные и грандиозные представления о своем будущем, имеют семьи, которые их любят, и стремятся учиться и расти. Каждая из этих историй описывает «нормальное» детство, удаленное от ребенка, увековечивая доминирующий дискурс о «потерянном» детстве.Дети в первых главах этих книг глубоко человечны и общительны, но они также знакомят с ключевыми темами, имеющими отношение к рассмотрению того, как дети переживают конфликты, и с основными проблемами, с которыми они сталкиваются: от образования, о котором говорилось выше, до здравоохранения и нарушения обслуживания, война влияет на повседневный опыт детей.

Детские воспоминания о войне также служат аргументом в пользу признания их способности к сопротивлению и преодолению насилия и риска. Многие из этих детей глубоко затронуты пережитыми событиями.Эвелин Амори затрудняется рассказать о некоторых событиях, связанных с ее пребыванием в ЛРА, и о жестоком обращении, которому она подверглась. Беа говорит об опыте введения и внушения в группу. Они заставили детей сжечь их одежду и вещи: «Я побежал к огню, но кассеты [с его любимой рэп-музыкой] уже начали таять. Слезы выступили на моих глазах, и мои губы задрожали, когда я отвернулся. Беа также описывает, как его заставляли убивать других и принимать наркотики, которые делали его «жестоким» и не боялись смерти.Этот опыт отражен позже в книге, когда он участвует в программе разоружения, демобилизации и реинтеграции и уходит из жизни ребенком-солдатом. Бана Алабед разделяет свой ужас и страх, когда вокруг нее бомбили Алеппо, когда она была в ловушке со своей семьей:

Я не знал, что это было, когда взорвалась первая большая бомба. Это был обычный день… Это был самый громкий шум, который я когда-либо слышал в своей жизни, шум настолько большой, что вы могли почувствовать его своим телом, а не просто услышать.Этот звук и удивление заставили мое тело почувствовать себя желе.

Эти истории, как говорит Беа, придают «человеческое лицо» «проблеме, которая важнее, чем все и я». Они напоминают читателю, что статистика состоит из отдельных детей с уникальными историями; что у каждого из примерно 300 000 детей-солдат есть такая история, как Беа, Джал или Амони; что из десятков тысяч беженцев, прибывающих в Европу с 2014 года, каждый ребенок несет с собой воспоминания о войне, как Мустафа или Алабед; что, хотя Юсафзай была доставлена ​​по воздуху в Великобританию для выздоровления, тысячи девочек по-прежнему рискуют подвергнуться насилию, просто посещая школу каждый день.Тем не менее, как и взрослые, дети в зонах конфликтов находят способы справиться с насилием и противостоять ему, а также осмыслить окружающий их хаос в поисках безопасности. Детские воспоминания о войне в этом контексте предлагают способ восстановить свободу воли детей, признавая, что, хотя они, несомненно, нуждаются в защите и поддержке, у них также есть хорошо развитое понимание конфликта и мирных решений.

Травматические тексты и значение детских голосов

Рассказы в этих детских воспоминаниях о войне открывают окно в умы и жизненный опыт детей, а также в разнообразие их военного опыта.Детские воспоминания о войне можно рассматривать как способ узнать авторитетный голос детей, представить детей как осведомленных о ситуации вокруг них и способных позиционировать свою единственную историю в окружающем контексте. Вспоминая наблюдение Дугласа о детских воспоминаниях о войне как о «текстах о травмах», эти нарративы, в которых рассказывается о переживаниях насилия (как жертв, так и насильников) и переживаниях страха, являются повествованиями о преодолении значительных травм. Точно так же, хотя они являются литературными текстами, это также означает, что они функционируют как культурные и политические тексты.Требования «криминалистической правды» подрывают критически важную ценность рассказа правды о пережитом переживании травмы. Продолжавшаяся кампания по установлению «правды» о «Долгом пути» Беа, проведенная австралийской газетой, утверждала, что рассказ Беа был в основном подозрительным и, таким образом, косвенно не имел большого значения. Эта глубоко проблематичная критика упускает из виду действительный и ценный вклад, который Беа внес в жанр жизнеописания, который помогает нам лучше понять опыт детей-солдат и навигацию детей по травматической памяти.Алабед, которая начала документировать сирийский конфликт через свой аккаунт в Твиттере с помощью своей матери, была отвергнута Асадом как «пропаганда» и подверглась организованным атакам на легитимность аккаунта в Твиттере, а также обвинениям в том, что она не реальный человек. Даже лауреат Нобелевской премии Малала Юсафзай обвиняется в том, что она рассказывала свою собственную историю за счет тех, кто все еще находится в Пакистане. Помимо литературных аргументов, эта критика детей-авторов этих книг опирается на глубоко укоренившиеся стереотипы о детях как о невинных и ничего не понимающих жертвах.Рассказывание детских историй от первого лица бросает вызов восприятию детей в конфликте как пассивных или неосведомленных о том, что происходит вокруг них; учет травмы как жизненного опыта дает решающее значение для понимания детского опыта войны.

Выдающиеся воспоминания о детях войны

Детские воспоминания о войне — особенно хорошие примеры «устойчивых автобиографий», которые считаются «наиболее подходящими» для публикации и потребления. Такая «стойкость» проявляется в преодолении травмирующего события.Этих детей, которые пережили войну, избежали или преодолели страдания и насилие и нашли ресурсы, чтобы рассказать свою историю, можно рассматривать как исключительных. Не все дети, пострадавшие от войны, имеют способность или возможность рассказывать свою историю, как эти молодые люди; и не всем детям дается возможность начать новую жизнь после травм и после войны. Истории, которые рассказываются через мемуары, — это случаи, когда проявляется активность детей, и где рассказываются более сложные истории о пережитом детском опыте войны.

Примечательно, что все эти воспоминания существуют наряду с паратекстами и интертекстами. Эти молодые люди, преодолев индивидуальные травмы и пережив коллективный опыт насилия, продвигают свой рассказ дальше, чем размышления и пересказ мемуаров. Например, Юсафзай продолжила изучать философию, политику и экономику в Оксфорде, когда руководила международной организацией по защите прав девочек The Malala Fund. Беа — посол ЮНИСЕФ, а Джал занимается музыкальной карьерой и руководит неправительственной организацией.Давая интервью, пишите и выступая публично и продолжая жить с общественным вниманием, рассказы этих молодых людей о военном опыте детей не ограничиваются написанными ими книгами. Их свобода действий очевидна в их ежедневной защите детей на войне.

Сосредоточение внимания на этих историях требует особой осторожности. Эти молодые люди, которых часто называют «исключительными», преодолели насилие и войну и избежали их; они представлены как символы, к которым нужно стремиться. Но это обрамление навязывается и несет в себе определенные ожидания выполнения определенных ценностей и нарративов.Он также безоговорочно осуждает тех детей, которые не могут сбежать и преуспеть таким же образом. Подчеркивая исключительную свободу действий, он усиливает подразумеваемую неспособность других детей и укрепляет определенные ожидания западной исключительности. Это парадокс, лежащий в основе присутствия этих молодых людей в популярных дискурсах о войне: вклад их мемуаров о войне в осуществление значимых изменений основан на крайне неравном соотношении сил в мире, на крайне неравном соотношении сил между ребенком и взрослым и по обмену опытом травм.Признавая способности и свободу действий детей, узаконивая их субъектность как обладающих правами индивидов в конфликте, эти мемуары предлагают более сложные способы понимания детского опыта войны.

Мемуары — один из примеров рассказов, принадлежащих детям, которые демонстрируют ценность и сложность детского опыта. Например, наряду с официально опубликованными мемуарами дети рассказывают свои истории через Twitter и блоги. Есть и другие места, в которых слышны голоса детей (или взрослых, которые были детьми во время рассматриваемых событий), например, рассказы о войне, в которых дети, как жертвы, рассказывают о своем опыте в протоколе суда, или запись сформирована как часть механизма правосудия переходного периода.Эти рассказы имеют тенденцию быть более формализованными и ограниченными, а говорящий ребенок является сосудом для легитимности опыта насилия; их сценарий ограничен. Тем не менее, эти многочисленные сайты, в которых слышны голоса детей и рассказывается об их опыте, представляют собой пространства, где проявляется активность детей. Они предлагают понимание того, как протекционистские рамки могут быть усилены дискурсами, которые более полно учитывают сложность опыта детей во время войны.

Заключение

Истории, подобные тем, что рассказываются в детских воспоминаниях о войне, могут помочь нам лучше понять детский опыт конфликтов.В своей лучшей форме они могут побуждать к действиям, поддержке и инвестированию в решения, которые учитывают свободу воли детей при устранении их страданий в конфликте. Как минимум, они знакомят читателей с опытом, выходящим за рамки их повседневной жизни, способствуя осознанию сложности насилия и незащищенности, а также устойчивости и надежды детей, живущих в условиях войны.

В этой статье мемуары детей о войне рассматриваются как один из источников, в которых на первый план выдвигается активность детей, а их разнообразный и сложный конфликтный опыт признается законным.Рассказы детей о пережитом военном опыте пользуются большой аудиторией, и нет никаких признаков ослабления интереса. Они входят в популярный дискурс как книги, обсуждаемые в книжных клубах и в литературных обзорах, и влияют на то, как люди взаимодействуют с кампаниями и дискуссиями по правам человека. В этих местах детские голоса пользуются авторитетом и — хотя всегда участвуют в неравномерной глобальной циркуляции власти — предлагают более тонкое понимание последствий конфликта для детей в странах, часто весьма далеких от жизненного опыта читателей таких книг.

Институциональная архитектура, вовлекающая детей в конфликты, часто характеризуется «протекционистской этикой», которая включает в себя другие проблемы. В то время как такие документы, как CRC, предлагают пространство для участия детей (установленного как ключевой руководящий принцип документа), на практике такое участие часто игнорируется. Стремление защитить детей в условиях конфликта чрезвычайно важно и чрезвычайно актуально. Эта статья пытается привлечь внимание — через рассказы о конфликтах в детских воспоминаниях о войне — к пространствам и способам, в которых дети уже участвуют, и продемонстрировать «должный вес», который следует придавать их взглядам.

В то время как протекционистские рамки доминируют в международной архитектуре реагирования на детей на войне, истории, подобные тем, что в детских военных мемуарах, привлекают пристальное внимание к способности детей вести переговоры и преодолевать невероятно разные травмы и опыт войны. В то время как дети испытывают особую уязвимость и риски в зонах конфликтов, к их потенциалу в качестве участников урегулирования войн и конфликтов следует относиться более серьезно. Эти детские воспоминания о войне демонстрируют существующие возможности для этого и раскрывают самих детей как рассказчиков и авторов этого опыта.В этой статье подчеркивается вклад некоторых из этих рассказов, чтобы доказать, что серьезное отношение к ним предлагает способы мышления о войне, в которых ребенок сосредоточен как действующий субъект, а не просто пассивная жертва. Более широкое включение голоса детей в формальное пространство гуманитарной практики и практики мира и безопасности может предложить новые способы разрешения конфликтов и подтолкнуть к новой безотлагательности решения устойчивых проблем и нарушений, с которыми сталкиваются дети во время войны.

.
Разное

Leave a Comment

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *