Рассказы о море – Рассказ о море. «Рассказы разных лет»

Рассказ о море. «Рассказы разных лет»

 

Я не помню, когда научился ходить, зато помню, когда научился плавать.

Плавать я научился почти так же давно, как и ходить, но научился сам, а кто учил меня ходить — неизвестно. Воспитывали коллективно. Дом наш всегда был полон всякими двоюродными братьями и сестрами. Они спускались с гор, приезжали из окрестных деревень поступать в школы и техникумы и, поступая, проходили сквозь наш довольно тусклый дом, как сквозь тоннель. Среди них было немало забавных и интересных людей, некоторых я любил, но море мне все-таки нравилось больше, и поэтому я удирал к нему, когда только мог.

Летом море было ежедневным праздником. Бывало, только выйдем с ребятами со двора, а уж какое-то радостное волнение окрыляет шаги — быстрей, быстрей! Через весь город бежали на свидание с морем.

Конец улицы упирался в серую крепостную стену.

За стеной — море.

Крепость как бы пытается закрыть от города море, но это ей плохо удается.

Запах моря, всегда мощный и свежий, спокойно и даже насмешливо проходит сквозь каменную преграду.

Мне кажется, если к старинной стене подвести человека, никогда не видевшего моря, он догадается даже в полный штиль: за стеной живет что-то могучее и прекрасное, и не успокоится, пока не прикоснется к нему.

До революции крепость была тюрьмой, а еще раньше она была собственно крепостью. Из крепости легко сделать тюрьму, а из тюрьмы можно сделать крепость. Среди обломков сохранилась камера, где, говорят, сидел Серго Орджоникидзе, тогда еще фельдшер Гудаутского уезда.

Сквозь приплюснутое узкое оконце он смотрел вдаль как танкист в смотровую щель. Оконце позволяло смотреть только в одну сторону, в сторону моря. Человек, который должен смотреть в одну сторону, или ничего не видит, или видит больше тех, кто вынудил его смотреть в одну сторону. Если бы в долгие часы тюремного одиночества он видел только кусок моря, перечеркнутый железными прутьями, он смирился бы или сошел с ума. Но он видел больше и потому победил.

Обо всем этом мы тогда не думали. Мы проходили через крепостной двор, всегда вкусно пахнущий жареной рыбой, мимо ярко выбеленных рыбацких домиков.

Белье, развешанное на веревках, плотно надувалось ветром, близость моря не давала ему покоя, пеленки подражали парусам.

И наконец, море! Огромное и неожиданное, оно врывалось в глаза и обдавало стойкой соленой свежестью. Обычно не хватало терпения дойти до него, и мы сбегали по крутой тропинке на берег и, не успев притормозить, летели в теплую, ласковую воду.

Когда пришла пора искать клады, один мой школьный товарищ шепнул мне, что видел в одном месте в море золотые монеты. Поклявшись никому не говорить об этой тайне, мы расстались до следующего дня. Ночью я плохо спал: ворочался, вскакивал, никак не мог дождаться рассвета. Чуть забрезжило, я встал и на цыпочках выскользнул из дому. Мы встретились у старой крепости.

Говорили почему-то шепотом, хотя кругом на полкилометра простирался пустынный пляж. Было по-утреннему зябко, вода тихо плескалась у ног. Мы взобрались на мокрый от утренней сырости обломок крепостной стены и осторожно переползли к его краю. Легли на живот и стали глядеть. Через некоторое время товарищ мой ткнул пальцем в воду. Свесив голову, замирая от волнения, я вглядывался, но ничего не видел, кроме смутного очертания дна.

Но он очень хотел, чтобы я увидел монеты. И я наконец увидел их. Как бы колыхаясь, они таинственно поблескивали сквозь толщу воды. Разглядеть их можно было в короткое мгновение, когда одна волна уже пробежала, а другая еще не подошла.

Мы разделись и начали нырять. Вода еще была очень холодная: дело происходило в апреле или в начале мая. Я несколько раз нырнул, но до дна не достал. Не хватало дыхания, и уши сильно болели.

Я тогда еще не знал, что нырять нужно под углом, а не вертикально, как это я делал. Ныряя под углом, проходишь большее расстояние до дна, зато идти легко, а главное — уши привыкают к давлению и не болят.

Каждый раз я почти доныривал до дна. казалось, только протяни руку — и схватишь монеты, но меня обманывала прозрачность воды. Наконец мне пришло в голову броситься в воду со скалы, чтобы глубже нырнуть за счет инерции прыжка. Я бухнулся в воду и без труда донырнул до дна. Схватив монеты вместе с горстью песка, я с силой оттолкнулся и вынырнул. Ухватившись рукой за каменный выступ, я осторожно приподнял другую руку. Песок стыдливыми струйками стекал с ладони, а на ладони моей блестели две металлические пробки, которыми обычно закрывают бутылки с минеральной водой. Видно, какая-то компания трезво пировала, устроившись на этой каменной глыбе.

Дорого же нам обошелся этот нарзанный пир! С трудом продев одеревеневшие руки и ноги в одежду, мы долго подпрыгивали и бегали по берегу, пока не согрелись. Море подшутило над нами.

Я люблю это место. Здесь можно было часами жариться, лежа на скале, лениво следя за дымящими теплоходами или парящими парусниками. В камнях водились крабы, мы их ловили, натыкая на заостренный железный прут. Море в этих местах наступает на берег: можно заплыть и метрах в двадцати от берега нащупать ногами ржавый обломок стены, неподвижно стоять на нем по грудь в воде, легким движением рук удерживая равновесие.

Я люблю это место. Здесь я когда-то научился плавать, и здесь же я чуть не утонул. Обычно любишь места, где пережил большую опасность, если она не результат чьей-то подлости.

Я хорошо запомнил день, когда научился плавать, когда я почувствовал всем телом, что могу держаться на воде и что море держит меня. Мне, наверное, было лет семь, когда я сделал это великолепное открытие. До этого я барахтался в воде и, может быть, даже немного плавал, но только если я знал, что в любую секунду могу достать ногами дно.

Теперь это было совсем новое ощущение, как будто мы с морем поняли друг друга. Я теперь мог не только ходить, видеть, говорить, но и плавать, то есть не бояться глубины. И научился я сам! Я обогатил себя, никого при этом не ограбив.

Недалеко от берега из воды торчал зеленоватый обломок крепостной стены, через него перекатывались легкие волны. Я доплывал до него, ложился плашмя и отдыхал. Это было похоже на путешествие на необитаемый остров. Впрочем, остров был не такой уж необитаемый. С набегающей волной иногда выплескивался краб, неуклюже забегал за край скалы и, высовываясь из-за камня, следил за мной злыми, хозяйскими глазами. Если глядеть в глубину, можно было заметить каких-то серебристых мальков, которые неожиданно проносились, вспыхивая как искры, выбитые из головешки.

Иногда я ложился на спину и, когда волна перекатывалась через меня, видел диск солнца, качающийся и мягкий.

litresp.ru

Рассказ о красоте моря

Человека всегда манило море. Он мог бесконечно наслаждаться видом моря, той песней, которую поют волны. Море живёт своей жизнью. Жизнью движения, волнения, красоты.

Видим ли мы, замечаем ли красоту моря?

Живя в больших городах, далеко от морских просторов, мы не задумываемся о том, что море – это прекрасное творение природы, целая вселенная, живущая по своим законам, правилам.

Море – это символ свободы, простора, красоты. Плеск моря, его свежее, влажное, солёное дыхание, неукротимый характер, пленяет.

Море бывает теплое и манящее, рассерженное и грозное, светлое и тихое, суровое и холодное. Море — это богатство. Оно накормит, доставит в нужную точку, оздоровит, подарит заряд положительных эмоций, успокоит душу. Но, как и у медали, у моря две стороны. Лицевая, когда соблюдаются его законы, и оборотная, когда беспечность выходит на первый план. На море надо соблюдать осторожность!

Есть моря с красивыми названиями – Белое, Желтое, Красное, Коралловое, Мраморное. Есть моря, которые омывают множество стран. К таким морям относятся Балтийское, Средиземное, Карибское, Северное.

Особенно прекрасен морской воздух. Он совсем не содержит пыли, в нём много кислорода и озона. Ионы натрия, калия, йода присутствуют в морском воздухе в достаточном количестве. Тот, кто принимает воздушные ванны вблизи моря, поступает абсолютно правильно. Они оказывают положительное влияние на весь организм.

С младенческого возраста детей увлекает всё самое-самое. К такому «самому-самому» относится и море. Но одного простого восхищения и любования недостаточно. Важно запомнить это ощущение моря, сохранить его.

Однажды ребенок решил нарисовать море. Сначала он подошел к нему, погладил рукой маленькую волну, поплескался у берега, затем долго прислушивался к шепоту волн, наклонив ухо к самой воде. Затем что-то крикнул чайке, помахал ей рукой, внимательно посмотрел на проходящее мимо судно, и только после этого начал рисовать.

Ощущение моря у этого ребенка останется надолго. Он всё сделал для того, чтобы не забыть море.

Ни один из древних историков не передал нам имени человека, прежде всех отважившегося пуститься по морю. По всей вероятности, для первого плавания служил, или выдолбленный ствол дерева, или куски его, скрепленные вместе.

С тех пор морские путешествия – это важная часть нашей жизни. Мы движемся вперёд, а море помогает нам в этом.

detskiychas.ru

РАССКАЗЫ О МОРЕ ~ Проза (Рассказ)

Евпатории посвящается…

ЛЕТО И МОРЕ

Тёплый крымский вечер пришёл на смену жаркому и длинному дню. Лёгкий прохладный ветерок распространял запахи моря во все уголки небольшого приморского городка.
Усталые от беспрерывного отдыха курортники слонялись по городу в поисках новых ощущений.
Из окон квартир, из парков и скверов – отовсюду доносились звуки музыки.

Молоденькие морские офицеры вышагивали в новых формах, засматриваясь на девушек. А те делали вид, что не замечают столь красноречивые взгляды.
Этот приморский городишко жил своей особенной жизнью, которая по-настоящему наступала лишь с приездом большого количества отдыхающих.

Жизнь не утихала в городке ни на минуту. С первыми лучиками солнца праздная публика устремлялась на пляжи, в кафе и рестораны. У причалов их уже поджидали, готовые к отплытию, моторные лодки, маленькие судёнышки и большие катера.

Возле билетных касс выстраивалась длинная очередь из желающих немедленно оказаться на морском берегу, чтобы затем целый день загорать на раскалённом песочке и нежиться в тёплых водах ласкового моря.

Все отдыхающие были загружены и перегружены сумками, сумочками, сетками и кульками с провизией, зонтами от солнца и прочими нужными и совершенно бесполезными для отдыха на морском берегу вещами.

Со стороны билетных касс доносилась различного рода информация. Например, такая:
« Купившие билеты на «Сойку» — поторопитесь. Она отплывает от берега через несколько минут!» И публика старалась поскорее занять свои места.

Все катера – маленькие и большие – имели свои названия. Бесконечно сновали по морю, доставляя отдыхающих на отдалённые пляжи — «Лабрадоры», «Чайки», «Сойки». Все они спешили поскорее загрузиться и выйти в море. Крики билетных кассирш; музыка, доносившаяся с катеров и лодок; гул торопящейся всё успеть толпы – все эти звуки являлись неотъемлемой частью курортной жизни приезжих…

Над водой, сопровождая катера, целыми стаями кружились ненасытные чайки в надежде получить крошки хлеба или высмотреть в воде любимейшее лакомство — рыбу…
Иногда птицы сливались с морской пеной, становясь единым целым с могучими волнами!
Беспокойное утро постепенно переходило в жаркий день. Наступало временное затишье для всего населения городка.

На прибрежных пляжах шла своя жизнь по своим, навеки устоявшимся, законам. Кто-то купался и загорал, кто-то играл в карты и шахматы, невзирая на жару, а кто-то лакомился всем тем, что продавалось в огромных количествах на пляжах: сочной кукурузой, обильно пересыпанной крупной белой солью, сухой таранью или мелкими креветками.

Все находили для себя занятия по вкусу и интеллекту.
Неугомонная детвора сновала по берегу, частенько спотыкаясь об неподвижные тела загорающих на песке людей.

Вездесущие фотографы старались настигнуть своих потенциальных клиентов повсюду.
Жаркий летний день как-то внезапно переходил в вечер. А вечер – незаметно в тёмную южную ночь.

А южная ночь, со своими запахами и ароматами, такая непродолжительная южная ночь — в долгожданное утро, которое опять наполнялось гулом и шумом праздной толпы.
Впереди у отдыхающих и жителей маленького приморского городка был новый день, который надо было прожить, отвоёвывая себе место под солнцем…

СИГАРЕТА, СИГАРЕТА…

Приморский город отдыхал от суеты знойного летнего дня.
Жаркий день постепенно угасал. С моря дул лёгкий ветерок, принося прохладу и умиротворение. Вечер постепенно переходил в ночь. На небе ярко сияли малые и большие звёздочки. Отовсюду доносились звуки музыки, шаги и речь запоздалых отдыхающих.
В парке на скамейке расположились трое — юноша и две девушки. Одна была студенткой, другая ещё школьницей.

Девочка- подросток устала от длинного летнего дня, от морских купаний, от безжалостно палящего солнца. Она давно покинула бы и свою подругу и её недавнего знакомого, но не хотела оставлять их наедине. Её нестерпимо клонило в сон. Она уже и не участвовала в лениво текущем разговоре. Старшая из девушек уговаривала подружку задержаться и побыть ещё немного в парке.

Парень лениво перебирал струны гитары, что-то напевая про себя. Неспешный разговор то возобновлялся, то неожиданно затихал.
Короткая южная ночь вступала в свои права. Ночная прохлада укрыла землю негой. После изнурительной дневной жары становилось даже холодно.

Ночь постепенно переходила в рассвет, а компания по-прежнему располагалась на скамье. Студентка и не хотела уходить, и не желала оставаться наедине с почти незнакомым человеком. Казалось, что её завораживают негромкие звуки гитары и хрипловатый голос исполнителя. А может, возраст и желание нравиться не давали ей сил уйти…
Парнишка в очередной раз тронул струны гитары, и нехитрая песенка огласила притихший город:

-Сигарета, сигарета,-
— Ты одна не изменяешь,-
-Я люблю тебя за это,-
-Ты сама об этом знаешь!-

Хриплый голос неумелого певца вынуждал редких прохожих оглядываться на засидевшуюся допоздна троицу.
Смолкли в тишине звуки немудреной песенки. Затихли вдали шаги случайных прохожих.

Младшая из девушек, услыхав оклик своей матери, радостно вздохнула и увлекла за собою
подружку.
Уже из далека они услышали знакомые звуки чужой гитары, голос недавнего знакомого и его бесконечную песню:

-Сигарета, сигарета,-
— Ты одна лишь понимаешь,-
— Я люблю тебя за это,-
— Ты сама об этом знаешь.-

Но и этот парнишка, и его гитара — всё это уже было для подружек в прошлом.
Наступающий день сулил им новые радости, так необходимые в молодости…

УПАЛА ШЛЯПА…

Приморский город. Жаркий летний день. Тихое прозрачное море. И отдыхающие, заполнившие своей плотью всё пространство славного городка…

Завершавшие отпуск курортники всегда отличались от вновь прибывших — обгоревшими на солнце спинами и нагулянным за время праздности и безделья жирком….
Не обременённая повседневными заботами и житейскими катаклизмами жизнь способствовала беспечно, в своё удовольствие проводить время, отпущенное судьбой для радости и счастья…

Песчаные пляжи переполнены, да так, что верна поговорка – « и яблоку некуда упасть»… И каждый старается открыться жаркому солнцу всеми сторонами своей души и тела. Плавать, нырять, строить на берегу бесконечные замки лишь для того, чтобы очередная волна за считанные секунды уничтожила творенье, возводимое тщательно и с любовью; ковыряться в песке, в надежде найти что-нибудь ценное (в обязательном порядке потерянное кем-то и именно в этом месте, и непременно для вас!).

Ну, и что же может быть прекраснее всего этого? Яркое солнце, тёплое море, лёгкий флирт между курортниками – все составляющие счастья собраны в одном единственном месте…
Но, как известно, и хорошее и плохое – всё недолговечно. Нежданно-негаданно темнеет небо. Огромные тучи покрывают небосклон. Море, нежное и доброе, вдруг начинает бурлить и пениться. Огромные волны безжалостны ко всему живому. А птицы, прежде высоко и беззаботно парившие в безоблачном небе, сливаются с морем. Они выискивают добычу. В какой-то момент потемневшее небо, грозное море и свободолюбивые птицы становятся единым существом – грозным и беспощадным ко всему, что попадётся на их пути…

Маленькие суденышки, битком набитые испуганными разгулявшейся стихией людьми, ранее спокойно курсировавшие от одного пляжа к другому, сейчас стали забавой для разбушевавшейся стихии.

Немилосердные волны то поднимают их к небесам, то швыряют с высот в пучину морскую. И уже они заигрывают и флиртуют с несчастными мореплавателями, стараясь утащить в свои безмерные подводные владения как можно больше людских жизней….

Ранее слабенький ветерок, а сейчас ураганный ветер срывает с зазевавшихся курортников шляпы. И те, подобно птицам, начинают уже свой недолговечный полёт. Самые отчаянные из пассажиров пытаются отвоевать у моря свои вещи, но их резкие движения приводят в ещё больший ужас рядом сидящих….

…А вот и вожделенный берег. И счастье тем, кто достиг его…

www.chitalnya.ru

Сборник рассказов «Сборник рассказов о море 1» – читать онлайн

 

Хорошо или плохо то, что иногда мы делаем спонтанный выбор? Думаю, на этот вопрос нельзя ответить точно. Взять, к примеру, сегодняшний день – могла просидеть с утра до ночи дома, в тепле, смотреть любимые фильмы или заниматься чем-то по дому, – так нет – понёс чёрт в неведомые дали. А, может, и спасибо ему сказать? Я не против. Ведь это было так здорово!  

Здорово сидеть на берегу моря и смотреть на медленно накатывающие к берегу волны. Ощущать спиной тёплый, даже очень тёплый солнечный свет – да, это интересно. А прыгать с камней – так вообще незабываемо!  

Что планировала сделать я сегодня? Как обычно, написать ещё одну главу для романа. Сколько это уже длится – не знаю, лет семь. А данный сюжет всё откладываю с дня на день. Думаю, вы не поняли – лет семь я занимаюсь тем, что пишу книги, я не настолько ленива, чтобы писать столько одну главу. Одним словом, снова придётся отодвинуть все планы. Ну, не сидеть же дома, когда во дворе такое солнце!  

Для книг и всего прочего существует зима, осень и, в конце концов, – начало весны. После наступает другая пора – сбор вдохновения и, его нельзя упустить и отодвинуть куда-то! нельзя так опрометчиво относиться к этому нежному и хрупкому состоянию – ведь, если оно уйдёт, вы снова останетесь ни с чем, наедине со скукой и унынием.  

Что ещё хотела сделать сегодня? Ах, да! Режим дня так и играет своим разнообразием. Заглянуть на сайты, ответить всем своим знакомым на старые, давным-давно прочитанные письма, отправить несколько рассказов на конкурс… Не несколько, а ровно шесть и, завтра у одного из них будет последний день приёма. Или не завтра – медлить всё равно не стоит.  

Возможно, удастся найти ещё один. Интересно, это снова будет лирика на невероятно узкую тему? Или, наконец, организаторы придумают что-нибудь стоящее? Вопрос. Можно предположить, что сегодня вечером я буду писать поэму, которую надобно отправить по почте в 23. 58, не позднее сегодняшнего дня, или вчерашнего – всё может статься.  

Да, очень насыщенный день! А ещё заказы от друзей, несколько надоедливых поклонников и статья для газеты. Давно обещала отправить им что-то и всё не соберусь с мыслями. Ну, же, медлить больше нельзя!…  

Но что в итоге? Я торчу на берегу этого обворожительного моря. Над головой перекликаются чайки, кто-то играет на гитаре и вторит шуму волн… Красота! И, кажется, с ней я всё-таки смогла вспомнить всё, что откладывала на сегодня. Смогла собраться с духом и постаралась ничего не забыть.  

Определённо здесь и думается куда проще, чем дома. Жаль, что не взяла ноутбук. Очень жаль! Можно было бы наслаждаться этим тихим плеском и не вставлять в уши давно приевшиеся песни металлических групп. А ведь только так, отвлекаясь от мира реального, я могу написать хоть что-то. Привычка, верно, но от неё теперь никуда не уйти!  

Итак, зачем же я сюда пришла? Посмотреть на море, которое и без того видно из окон, нет, определённо нет. Тут замешано нечто большее, чем просто зов синих волн. Оно исходит откуда-то с глубины и, его нельзя не услышать…  

Вообще я часто слышу что-то необъяснимое. Слышу и вижу, наверное, это шалит фантазия. Так проведу рукой по жёлтому мягкому песку, оставлю на нём отпечаток своей ладони, а в мыслях разворачивается убийство, где этот след – единственная зацепка к поимке преступника…  

Тот самый гитарист, что сидит на берегу в одних цветастых шортах – это выходец из прошлого. Раньше он часто бывал в здешних краях, когда звал свою возлюбленную к прогулкам, но теперь её нет – волны поглотили бедняжку, превратив в маленькую едва заметную рыбку. Так закончился род славных Варраглеев и, юная Юлиора была единственной, кто смог бы снять заклятие, но она…  

В голове снова всё перемешалось. Глаза устремились в другую сторону, туда, где под зонтиком, подсжав ноги, сидела какая-то красотка. Она была молода и, длинные светлые волосы падали на не загоревшие плечи и струились по позвоночнику. Она – вампирша, которая с ужасом глядела по сторонам в поисках более надёжного уголка. В этом мире Арианду подстерегало много невзгод и, ей даже пришлось покраситься и начать носить контактные линзы. Огромные очки скрывали лицо от неприятелей, а шляпа спасала кожу от солнца…  

Откуда я знаю? Хотела бы знать сама. Просто смотрю вокруг и не могу не насладиться моментом. Так и хочется приукрасить что-то, добавить, изменить. Мне не раз говорили, точнее сказать, интересовались, не хочу ли я начать писать что-то более реальное? Неужели о том, как кучка людей сидит на пляже и жарится под лучами солнца? Какие они сильные, наказанные, полураздетые… Да я вас умоляю, это никто не будет читать! Во всяком случае это будет напрочь лишено возвышенности, а она для меня – закон. К тому же такого создано уже много и, я не хочу идти на поводу у какой-то моды. Разве не лучше разглядеть среди этих лиц скрытые эмоции? То, что они принесли с собою на этот пляж в своих пламенных сердцах и душах.  

Вот, например, вы видите эту особу? Она так бледна и в глазах точно застыли слёзы. Движения немного скованны, робки, точно горячий песок доставляет ей неудобства. А, может, это потому, что недавно рухнули все её мечты и планы, жизнь рассыпалась едва ли не на мелкие осколки и, теперь она видит пред собой лишь одно море – бесконечный путь, в конце которого должны оборваться все кошмары. Она медленно шагнёт в воду, а после наберёт ещё немного воздуха и рухнет вниз, заранее избрав место поглубже. Она не умеет плавать, но не хочет мучить себя долгой смертью. Узнала где-то, что утонуть не так больно и теперь…  

Что толку сидеть тут и думать обо всём этом! Видно же, я не могу отлучиться ни на день – искусство будет преследовать хоть здесь, хоть в горах – ему нет особого дела до подробностей. Просто оно избрало себе «жертву», и этой жертвой стала я… Или…  

Теперь я ужасно хотела писать. Под рукой не было ни карандаша, ни ручки – в сумке только маска да подводный фотоаппарат. И телефон, вот он то сгодится! Я вытащила вперёд всё, что было в сумке, и наспех набросала то, что «увидела» пару минут назад. Да, это уже вошло в привычку и, телефон едва ли не стонал от такого количества черновиков. Ну, ничего, придется ему и сегодня подождать! Потом как-нибудь расчищу память… Не сегодня. Не сейчас. Завтра.  

А сегодня со мной было море. Оно снова дарило надежду и, идеи накатывали на меня, точно волны, омывая серебряным дождём из прохладных капель. Думаю, неплохо было бы ещё искупаться – вода как раз такая чистая и прозрачная! Я не могу упустить этот шанс!  

А книги подождут. Останутся до завтра или до вечера. В любом случае, однажды наступит и их час. А пока я вижу пред собой лишь море – яркое, блестящее, с бликами от проезжающих лодок и зеркальным отражением дна. Оно так красиво, так поразительно! Я не могу не шагнуть к нему на встречу и, я иду, оставив за спиной все причуды, все фантазии и обрывки каких-то идей. Я счастлива и, это счастье сложно описать словами. Природа дарит столько эмоций, чувств, впечатлений. Они всегда новые и воспринимаются по-разному, даже если ты каждый день приходишь на один и тот же пляж…  

Я не могу не поддаться ей и не понестись в глубины синего горизонта. Не могу, не хочу и уже вот-вот опущу глаза в воду. Ещё мгновение и, этот мир скроется куда-то вдаль, оставив вдалеке шум, разговоры и музыку неизвестного гитариста. Всё смолкнет и, настанет новая жизнь. Тишина упадёт на мои уши, а пред глазами запляшет огромное множество рыб и крабов. Всё изменится. Всё уйдёт…  

А книги подождут. До вечера. Теперь я это знаю! И уже завтра я буду с радость вспоминать себя, что подарила себе столько эмоций и раскрасила серые будни сотней синих морских оттенков! А книги подождут – до вечера. И там будет всё, что чувствую я сейчас. Всё это счастье и наслаждение, радость и вихрь восхищённых эмоций. И я буду благодарить себя за то, что подарила воображению маленький отдых, ведь то, что творится сейчас – нельзя описать иначе!  

И книги подождут. До вечера. До моего возвращения. Не знаю даже, кем были бы они, если бы не имели в себе этот яркий и по-морскому свежий лучик, аромат крымского воздуха и капли солёной воды…  

 

 

зима 2017

yapishu.net

Читать онлайн книгу Рассказы разных лет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Назад к карточке книги
Петух

С детства меня не любили петухи. Я не помню, с чего это началось, но, если заводился где-нибудь по соседству воинственный петух, не обходилось без кровопролития.

В то лето я жил у своих родственников в одной из горных деревень Абхазии. Вся семья – мать, две взрослые дочери, два взрослых сына – с утра уходила на работу: кто на прополку кукурузы, кто на ломку табака. Я оставался один. Обязанности мои были легкими и приятными. Я должен был накормить козлят (хорошая вязанка шумящих листьями ореховых веток), к полудню принести из родника свежей воды и вообще присматривать за домом. Присматривать особенно было нечего, но приходилось изредка покрикивать, чтобы ястреба чувствовали близость человека и не нападали на хозяйских цыплят. За это мне разрешалось как представителю хилого городского племени выпивать пару свежих яиц из-под курицы, что я и делал добросовестно и охотно.

На тыльной стороне кухни висели плетеные корзины, в которых неслись куры. Как они догадывались нестись именно в эти корзины, оставалось для меня тайной. Я вставал на цыпочки и нащупывал яйцо. Чувствуя себя одновременно багдадским вором и удачливым ловцом жемчуга, я высасывал добычу, тут же надбив ее о стену. Где-то рядом обреченно кудахтали куры. Жизнь казалась осмысленной и прекрасной. Здоровый воздух, здоровое питание – и я наливался соком, как тыква на хорошо унавоженном огороде.

В доме я нашел две книги: Майн Рида «Всадник без головы» и Вильяма Шекспира «Трагедии и комедии». Первая книга потрясла меня. Имена героев звучали как сладостная музыка: Морис-мустангер, Луиза Пойндекстер, капитан Кассий Колхаун, Эль-Койот и, наконец, во всем блеске испанского великолепия Исидора Коваруби де Лос-Льянос.

«– Просите прощения, капитан, – сказал Морис-мустангер и приставил пистолет к его виску.

– О ужас! Он без головы!

– Это мираж! – воскликнул капитан».

Книгу я прочел с начала до конца, с конца до начала и дважды по диагонали.

Трагедии Шекспира показались мне смутными и бессмысленными. Зато комедии полностью оправдали занятия автора сочинительством. Я понял, что не шуты существуют при королевских дворах, а королевские дворы при шутах.

Домик, в котором мы жили, стоял на холме, круглосуточно продувался ветрами, был сух и крепок, как настоящий горец.

Под карнизом небольшой террасы лепились комья ласточкиных гнезд. Ласточки стремительно и точно влетали в террасу, притормаживая, трепетали у гнезда, где, распахнув клювы, чуть не вываливаясь, тянулись к ним жадные крикливые птенцы. Их прожорливость могла соперничать только с неутомимостью родителей. Иногда, отдав корм птенцу, ласточка, слегка запрокинувшись, сидела несколько мгновений у края гнезда. Неподвижное стрельчатое тело, и только голова осторожно поворачивается во все стороны. Мгновение – и она, срываясь, падает, потом, плавно и точно вывернувшись, выныривает из-под террасы.

Куры мирно паслись во дворе, чирикали воробьи и цыплята. Но демоны мятежа не дремали. Несмотря на мои предупредительные крики, почти ежедневно появлялся ястреб. То пикируя, то на бреющем полете он подхватывал цыпленка, утяжеленными мощными взмахами крыльев набирал высоту и медленно удалялся в сторону леса. Это было захватывающее зрелище, я иногда нарочно давал ему уйти и только тогда кричал для очистки совести. Поза цыпленка, уносимого ястребом, выражала ужас и глупую покорность. Если я вовремя поднимал шум, ястреб промахивался или ронял на лету свою добычу. В таких случаях мы находили цыпленка где-нибудь в кустах, контуженного страхом, с остекленевшими глазами.

– Не жилец, – говаривал один из моих братьев, весело отсекал ему голову и отправлял на кухню.

Вожаком куриного царства был огромный рыжий петух. Самодовольный, пышный и коварный, как восточный деспот. Через несколько дней после моего появления стало ясно, что он ненавидит меня и только ищет повода для открытого столкновения. Может быть, он замечал, что я поедаю яйца, и это оскорбляло его мужское самолюбие. Или его бесила моя нерадивость во время нападения ястребов? Я думаю, и то и другое действовало на него, а главное, по его мнению, появился человек, который пытается разделить с ним власть над курами. Как и всякий деспот, этого он не мог потерпеть.

Я понял, что двоевластие долго продолжаться не может, и, готовясь к предстоящему бою, стал приглядываться к нему.

Петуху нельзя было отказать в личной храбрости. Во время ястребиных налетов, когда куры и цыплята, кудахтая и крича, разноцветными брызгами летели во все стороны, он один оставался во дворе и, гневно клокоча, пытался восстановить порядок в своем робком гареме. Он делал даже несколько решительных шагов в сторону летящей птицы; но, так как идущий не может догнать летящего, это производило впечатление пустой бравады.

Обычно он пасся во дворе или в огороде в окружении двух-трех фавориток, не выпуская, однако, из виду и остальных кур. Порою, вытянув шею, он посматривал в небо: нет ли опасности?

Вот скользнула по двору тень парящей птицы или раздалось карканье вороны, он воинственно вскидывает голову, озирается и дает знак быть бдительными. Куры испуганно прислушиваются, иногда бегут, ища укрытое место. Чаще всего это была ложная тревога, но, держа сожительниц в состоянии нервного напряжения, он подавлял их волю и добивался полного подчинения.

Разгребая жилистыми лапами землю, он иногда находил какое-нибудь лакомство и громкими криками призывал кур на пиршество.

Пока подбежавшая курица клевала его находку, он успевал несколько раз обойти ее, напыщенно волоча крыло и как бы захлебываясь от восторга. Затея эта обычно кончалась насилием. Курица растерянно отряхивалась, стараясь прийти в себя и осмыслить случившееся, а он победно и сыто озирался.

Если подбегала не та курица, которая приглянулась ему на этот раз, он загораживал свою находку или отгонял курицу, продолжая урчащими звуками призывать свою новую возлюбленную. Чаще всего это была опрятная белая курица, худенькая, как цыпленок. Она осторожно подходила к нему, вытягивала шею и, ловко выклевав находку, пускалась наутек, не проявляя при этом никаких признаков благодарности.

Перебирая тяжелыми лапами, он постыдно бежал за нею, и, даже чувствуя постыдность своего положения, он продолжал бежать, на ходу стараясь хранить солидность. Догнать ее обычно ему не удавалось, и он в конце концов останавливался, тяжело дыша, косился в мою сторону и делал вид, что ничего не случилось, а пробежка имела самостоятельное значение.

Между прочим, нередко призывы пировать оказывались сплошным надувательством. Клевать было нечего, и куры об этом знали, но их подводило извечное женское любопытство.

С каждым днем он все больше и больше наглел. Если я переходил двор, он бежал за мною некоторое время, чтобы испытать мою храбрость. Чувствуя, что спину охватывает морозец, я все-таки останавливался и ждал, что будет дальше. Он тоже останавливался и ждал. Но гроза должна была разразиться, и она разразилась.

Однажды, когда я обедал на кухне, он вошел и стал у дверей. Я бросил ему несколько кусков мамалыги, но, видимо, напрасно. Он склевал подачку и всем своим видом давал понять, что о примирении не может быть и речи.

Делать было нечего. Я замахнулся на него головешкой, но он только подпрыгнул, вытянул шею наподобие гусака и уставился ненавидящими глазами. Тогда я швырнул в него головешкой. Она упала возле него. Он подпрыгнул еще выше и ринулся на меня, извергая петушиные проклятия. Горящий, рыжий ком ненависти летел на меня. Я успел заслониться табуреткой. Ударившись о нее, он рухнул возле меня как поверженный дракон. Крылья его, пока он вставал, бились о земляной пол, выбивая струи пыли, и обдавали мои ноги холодком боевого ветра.

Я успел переменить позицию и отступал в сторону двери, прикрываясь табуреткой, как римлянин щитом.

Когда я переходил двор, он несколько раз бросался на меня. Каждый раз, взлетая, он пытался, как мне казалось, выклюнуть мне глаз. Я удачно прикрывался табуреткой, и он, ударившись о нее, шлепался на землю. Оцарапанные руки мои кровоточили, а тяжелую табуретку все труднее было держать. Но в ней была моя единственная защита.

Еще одна атака – и петух мощным взмахом крыльев взлетел, но не ударился о мой щит, а неожиданно уселся на него.

Я бросил табуретку, несколькими прыжками достиг террасы и дальше – в комнату, захлопнув за собой дверь.

Грудь моя гудела как телеграфный столб, по рукам лилась кровь. Я стоял и прислушивался: я был уверен, что проклятый петух стоит, притаившись за дверью. Так оно и было. Через некоторое время он отошел от дверей и стал прохаживаться по террасе, властно цокая железными когтями. Он звал меня в бой, но я предпочел отсиживаться в крепости. Наконец ему надоело ждать, и он, вскочив на перила, победно закукарекал.

Братья мои, узнав о моей баталии с петухом, стали устраивать ежедневные турниры. Решительного преимущества никто из нас не добился, мы оба ходили в ссадинах и кровоподтеках.

На мясистом, как ломоть помидора, гребешке моего противника нетрудно было заметить несколько меток от палки; его пышный, фонтанирующий хвост порядочно ссохся, тем более нагло выглядела его самоуверенность.

У него появилась противная привычка по утрам кукарекать, взгромоздившись на перила террасы прямо под окном, где я спал.

Теперь он чувствовал себя на террасе как на оккупированной территории.

Бои проходили в самых различных местах: во дворе, в огороде, в саду. Если я влезал на дерево за инжиром или за яблоками, он стоял под ним и терпеливо дожидался меня.

Чтобы сбить с него спесь, я пускался на разные хитрости. Так я стал подкармливать кур. Когда я их звал, он приходил в ярость, но куры предательски покидали его. Уговоры не помогали. Здесь, как и везде, отвлеченная пропаганда легко посрамлялась явью выгоды. Пригоршни кукурузы, которую я швырял в окно, побеждали родовую привязанность и семейные традиции доблестных яйценосок. В конце концов являлся и сам паша. Он гневно укорял их, а они, делая вид, будто стыдятся своей слабости, продолжали клевать кукурузу.

Однажды, когда тетка с сыновьями работала на огороде, мы с ним схватились. К этому времени я уже был опытным и хладнокровным бойцом. Я достал разлапую палку и, действуя ею как трезубцем, после нескольких неудачных попыток прижал петуха к земле. Его мощное тело неистово билось, и содрогания его, как электрический ток, передавались мне по палке.

Безумство храбрых вдохновляло меня. Не выпуская из рук палки и не ослабляя ее давления, я нагнулся и, поймав мгновение, прыгнул на него, как вратарь на мяч. Я успел изо всех сил сжать ему глотку. Он сделал мощный пружинистый рывок и ударом крыла по лицу оглушил меня на одно ухо. Страх удесятерил мою храбрость. Я еще сильнее сжал ему глотку. Жилистая и плотная, она дрожала и дергалась у меня в ладони, и ощущение было такое, как будто я держу змею. Другой рукой я обхватил его лапы, клешнястые когти шевелились, стараясь нащупать тело и врезаться в него.

Но дело было сделано. Я выпрямился, и петух, издавая сдавленные вопли, повис у меня на руках.

Все это время братья вместе с теткой хохотали, глядя на нас из-за ограды. Что ж, тем лучше! Мощные волны радости пронизывали меня. Правда, через минуту я почувствовал некоторое смущение. Побежденный ничуть не смирился, он весь клокотал мстительной яростью. Отпустить – набросится, а держать его бесконечно невозможно.

– Перебрось его в огород, – посоветовала тетка. Я подошел к изгороди и швырнул его окаменевшими руками.

Проклятие! Он, конечно, не перелетел через забор, а уселся на него, распластав тяжелые крылья. Через мгновение он ринулся на меня. Это было слишком. Я бросился наутек, а из груди моей вырвался древний спасительный клич убегающих детей:

– Ма-ма!

Надо быть или очень глупым, или очень храбрым, чтобы поворачиваться спиной к врагу. Я это сделал не из храбрости, за что и поплатился.

Пока я бежал, он несколько раз догонял меня, наконец я споткнулся и упал. Он вскочил на меня, он катался по мне, надсадно хрипя от кровавого наслаждения. Вероятно, он продолбил бы мне позвоночник, если бы подбежавший брат ударом мотыги не забросил его в кусты. Мы решили, что он убит, однако к вечеру он вышел из кустов, притихший и опечаленный.

Промывая мои раны, тетка сказала:

– Видно, вам вдвоем не ужиться. Завтра мы его зажарим.

На следующий день мы с братом начали его ловить. Бедняга чувствовал недоброе. Он бежал от нас с быстротою страуса. Он перелетал через огород, прятался в кустах, наконец забился в подвал, где мы его и выловили. Вид у него был затравленный, в глазах тоскливый укор. Казалось, он хотел мне сказать: «Да, мы с тобой враждовали. Это была честная мужская война, но предательства я от тебя не ожидал». Мне стало как-то не по себе, и я отвернулся. Через несколько минут брат отсек ему голову. Тело петуха запрыгало и забилось, а крылья, судорожно трепыхаясь, выгибались, как будто хотели прикрыть горло, откуда хлестала и хлестала кровь. Жить стало безопасно и… скучно.

Впрочем, обед удался на славу, а острая ореховая подлива растворила остроту моей неожиданной печали.

Теперь я понимаю, что это был замечательный боевой петух, но он не вовремя родился. Эпоха петушиных боев давно прошла, а воевать с людьми – пропащее дело.


Рассказ о море

Я не помню, когда научился ходить, зато помню, когда научился плавать.

Плавать я научился почти так же давно, как и ходить, но научился сам, а кто учил меня ходить – неизвестно. Воспитывали коллективно. Дом наш всегда был полон всякими двоюродными братьями и сестрами. Они спускались с гор, приезжали из окрестных деревень поступать в школы и техникумы и, поступая, проходили сквозь наш довольно тусклый дом, как сквозь тоннель. Среди них было немало забавных и интересных людей, некоторых я любил, но море мне все-таки нравилось больше, и поэтому я удирал к нему, когда только мог.

Летом море было ежедневным праздником. Бывало, только выйдем с ребятами со двора, а уж какое-то радостное волнение окрыляет шаги – быстрей, быстрей! Через весь город бежали на свидание с морем.

Конец улицы упирался в серую крепостную стену.

За стеной – море.

Крепость как бы пытается закрыть от города море, но это ей плохо удается.

Запах моря, всегда мощный и свежий, спокойно и даже насмешливо проходит сквозь каменную преграду.

Мне кажется, если к старинной стене подвести человека, никогда не видевшего моря, он догадается даже в полный штиль: за стеной живет что-то могучее и прекрасное, и не успокоится, пока не прикоснется к нему.

До революции крепость была тюрьмой, а еще раньше она была собственно крепостью. Из крепости легко сделать тюрьму, а из тюрьмы можно сделать крепость. Среди обломков сохранилась камера, где, говорят, сидел Серго Орджоникидзе, тогда еще фельдшер Гудаутского уезда.

Сквозь приплюснутое узкое оконце он смотрел вдаль как танкист в смотровую щель. Оконце позволяло смотреть только в одну сторону, в сторону моря. Человек, который должен смотреть в одну сторону, или ничего не видит, или видит больше тех, кто вынудил его смотреть в одну сторону. Если бы в долгие часы тюремного одиночества он видел только кусок моря, перечеркнутый железными прутьями, он смирился бы или сошел с ума. Но он видел больше и потому победил.

Обо всем этом мы тогда не думали. Мы проходили через крепостной двор, всегда вкусно пахнущий жареной рыбой, мимо ярко выбеленных рыбацких домиков.

Белье, развешанное на веревках, плотно надувалось ветром, близость моря не давала ему покоя, пеленки подражали парусам.

И наконец, море! Огромное и неожиданное, оно врывалось в глаза и обдавало стойкой соленой свежестью. Обычно не хватало терпения дойти до него, и мы сбегали по крутой тропинке на берег и, не успев притормозить, летели в теплую, ласковую воду.

Когда пришла пора искать клады, один мой школьный товарищ шепнул мне, что видел в одном месте в море золотые монеты. Поклявшись никому не говорить об этой тайне, мы расстались до следующего дня. Ночью я плохо спал: ворочался, вскакивал, никак не мог дождаться рассвета. Чуть забрезжило, я встал и на цыпочках выскользнул из дому. Мы встретились у старой крепости.

Говорили почему-то шепотом, хотя кругом на полкилометра простирался пустынный пляж. Было по-утреннему зябко, вода тихо плескалась у ног. Мы взобрались на мокрый от утренней сырости обломок крепостной стены и осторожно переползли к его краю. Легли на живот и стали глядеть. Через некоторое время товарищ мой ткнул пальцем в воду. Свесив голову, замирая от волнения, я вглядывался, но ничего не видел, кроме смутного очертания дна.

Но он очень хотел, чтобы я увидел монеты. И я наконец увидел их. Как бы колыхаясь, они таинственно поблескивали сквозь толщу воды. Разглядеть их можно было в короткое мгновение, когда одна волна уже пробежала, а другая еще не подошла.

Мы разделись и начали нырять. Вода еще была очень холодная: дело происходило в апреле или в начале мая. Я несколько раз нырнул, но до дна не достал. Не хватало дыхания, и уши сильно болели.

Я тогда еще не знал, что нырять нужно под углом, а не вертикально, как это я делал. Ныряя под углом, проходишь большее расстояние до дна, зато идти легко, а главное – уши привыкают к давлению и не болят.

Каждый раз я почти доныривал до дна. казалось, только протяни руку – и схватишь монеты, но меня обманывала прозрачность воды. Наконец мне пришло в голову броситься в воду со скалы, чтобы глубже нырнуть за счет инерции прыжка. Я бухнулся в воду и без труда донырнул до дна. Схватив монеты вместе с горстью песка, я с силой оттолкнулся и вынырнул. Ухватившись рукой за каменный выступ, я осторожно приподнял другую руку. Песок стыдливыми струйками стекал с ладони, а на ладони моей блестели две металлические пробки, которыми обычно закрывают бутылки с минеральной водой. Видно, какая-то компания трезво пировала, устроившись на этой каменной глыбе.

Дорого же нам обошелся этот нарзанный пир! С трудом продев одеревеневшие руки и ноги в одежду, мы долго подпрыгивали и бегали по берегу, пока не согрелись. Море подшутило над нами.

Я люблю это место. Здесь можно было часами жариться, лежа на скале, лениво следя за дымящими теплоходами или парящими парусниками. В камнях водились крабы, мы их ловили, натыкая на заостренный железный прут. Море в этих местах наступает на берег: можно заплыть и метрах в двадцати от берега нащупать ногами ржавый обломок стены, неподвижно стоять на нем по грудь в воде, легким движением рук удерживая равновесие.

Я люблю это место. Здесь я когда-то научился плавать, и здесь же я чуть не утонул. Обычно любишь места, где пережил большую опасность, если она не результат чьей-то подлости.

Я хорошо запомнил день, когда научился плавать, когда я почувствовал всем телом, что могу держаться на воде и что море держит меня. Мне, наверное, было лет семь, когда я сделал это великолепное открытие. До этого я барахтался в воде и, может быть, даже немного плавал, но только если я знал, что в любую секунду могу достать ногами дно.

Теперь это было совсем новое ощущение, как будто мы с морем поняли друг друга. Я теперь мог не только ходить, видеть, говорить, но и плавать, то есть не бояться глубины. И научился я сам! Я обогатил себя, никого при этом не ограбив.

Недалеко от берега из воды торчал зеленоватый обломок крепостной стены, через него перекатывались легкие волны. Я доплывал до него, ложился плашмя и отдыхал. Это было похоже на путешествие на необитаемый остров. Впрочем, остров был не такой уж необитаемый. С набегающей волной иногда выплескивался краб, неуклюже забегал за край скалы и, высовываясь из-за камня, следил за мной злыми, хозяйскими глазами. Если глядеть в глубину, можно было заметить каких-то серебристых мальков, которые неожиданно проносились, вспыхивая как искры, выбитые из головешки.

Иногда я ложился на спину и, когда волна перекатывалась через меня, видел диск солнца, качающийся и мягкий.

Вокруг, в воде и на берегу, было много народу. Отдыхающих легко было узнать по неестественно белым телам или искусственно темному загару. На вершине каменной глыбы, громоздившейся на берегу, сидела девушка в синем купальнике. Она читала книгу – вернее, делала вид, что читает, точнее, притворялась, что пытается читать. Рядом с ней на корточках сидел парень в белоснежной рубашке и в новеньких туфлях, блестящих и черных, как дельфинья спина. Он ей что-то говорил. Девушка, иногда откидывая голову, смеялась и щурилась не то от солнца, не то оттого, что парень слишком близко и слишком прямо смотрел на нее. Отсмеявшись, она решительно опускала голову, чтобы читать, но парень опять что-то говорил, и она опять смеялась, и зубы ее блестели, как пена вокруг скалы и как рубашка парня. Он ей все время приятно мешал читать. Я следил за ними со своего островка и, хоть ничего не понимал в таких делах, понимал, что им хорошо. Парень иногда поворачивал голову и мельком глядел в сторону моря, как бы призывая его в свидетели. Он глядел весело и уверенно, как подобает человеку, у которого все хорошо и еще долго будет все хорошо. Мне было приятно их видеть, и я вздрагивал от смутного и сладкого сознания, что когда-нибудь и у меня будет такое.

От долгого купания я продрог, но, не успев как следует отогреться на берегу, снова лез в воду. Я боялся, что чудо не повторится и я не смогу удержаться на воде.

До скалы и обратно – раз. До скалы и обратно – два, до скалы и обратно… И вдруг я понял, что тону. Хотел вдохнуть, но захлебнулся. Вода была горькая, как английская соль, холодная и враждебная. Я рванулся изо всех сил и вынырнул. Солнце ударило по лицу, я услышал всплеск воды, смех, голоса и увидел парня и девушку.

Не знаю почему, выныривая, я не кричал. Возможно, не успевал, возможно, язык отнимался от страха. Но мысль работала ясно. Оттого, что я не мог кричать, было страшно, как это бывает во сне, и я с отчаянной жаждой ждал, что парень повернется в сторону моря. Но вдруг у меня в голове мелькнула неприятная догадка, что он не прыгнет в море в таких отутюженных брюках, в такой белоснежной рубашке, что я вообще не стою порчи таких прекрасных вещей. С этой грустной мыслью я опять погрузился в воду, она казалась мутной и равнодушной. Нахлебавшись воды, я опять рванулся, и солнце опять ударило по глазам, и вокруг с удесятеренной отчетливостью слышались голоса людей. И тем обидней было тонуть у самого берега.

Второй раз я унырнул немного ближе к обломку скалы, на котором они сидели, и теперь совсем близко увидел туфлю парня, черную, лоснящуюся, крепко затянутую шнурком.

Я даже разглядел металлический наконечник на шнурке. Я вспомнил, что такие наконечники на моих ботинках часто почему-то терялись, и концы шнурков делались пушистыми, как кисточки, и их трудно было продеть в дырочки на ботинках, и я ходил с развязанными шнурками, и меня за это ругали. Вспоминая об этом, я еще больше пожалел себя.

В последний раз погружаясь в воду, я вдруг заметил, что лицо парня повернулось в мою сторону и что-то такое мелькнуло на нем, как будто он с трудом припоминает меня.

«Это я, я! – хотелось крикнуть мне. – Я проплывал мимо вас, вы должны меня вспомнить!» Я даже постарался сделать постное лицо; я боялся, что волнение и страх так исказили его, что парень меня не узнает. Но он меня узнал, и тонуть стало как-то спокойней, и я уже не сопротивлялся воде, которая сомкнулась надо мной.

Что-то схватило меня и швырнуло на берег. Как только я упал на прибрежную гальку, я очнулся и понял, что парень меня все-таки спас. От радости и от тепла, постепенно разливавшегося по телу, хотелось тихо и благодарно скулить. Но я не только не благодарил, но молча и неподвижно лежал с закрытыми глазами. Я был уверен, что мое спасение не стоит его намокшей одежды, и старался оправдаться серьезностью своего положения.

– Надо сделать искусственное дыхание, – раздался голос девушки надо мной.

– Сам очухается, – ответил парень, и я услышал, как хлюпнула вода в его туфле.

Что такое искусственное дыхание, я знал и поэтому сейчас же затаил дыхание. Но тут что-то подступило к горлу, и изо рта у меня полилась вода. Я поневоле открыл глаза и увидел лицо девушки, склоненное надо мной. Она стояла на коленях и, хлопая жесткими, выгоревшими ресницами, глядела на меня жалостливо и нежно. Потом она положила руку мне на лоб, рука была теплой и приятной. Я старался не шевелиться, чтобы не спугнуть ее ладонь.

– Трави, трави, – сказал парень, оборачиваясь ко мне и снимая рубашку.

Рубашка потемнела, но у самого ворота была белой, как и раньше: туда вода не доставала. Когда он заговорил, я понял, что расплаты за причиненный ущерб не будет. Я сосредоточился и «стравил»: было приятно, что у меня в животе столько воды. Ведь это означало, что я все-таки по-настоящему тонул.

– Будешь теперь заплывать? – спросил у меня парень, с силой выкручивая снятую рубашку.

Он теперь разделся и стоял в трусах. Ладный и крепкий, он и раздетый казался нарядным.

– Не буду, – охотно ответил я. Мне хотелось ему угодить.

– Напрасно, – сказал парень и еще туже закрутил рубашку.

Я решил, что это необычный взрослый и действовать надо необычно.

Я встал и, шатаясь, пошел к морю, легко доплыл до своего островка и легко поплыл обратно. Море возвращало силу, отнятую страхом. Парень стоял на берегу и улыбался мне, и я плыл на улыбку, как на спасательный круг. Девушка тоже улыбалась, поглядывая на него, и видно было, что она гордится им. Когда я вылез из воды, они медленно шли вдоль берега, и девушка держала в руках свою ненужную, наконец закрытую книгу. Я лег на горячую гальку, стараясь плотнее прижиматься к ней, и чувствовал, как в меня входит крепкое, сухое тепло разогретых камней.

Так он и ушел навсегда со своей девушкой, ушел, мимоходом вернув мне жизнь.

Назад к карточке книги «Рассказы разных лет»

itexts.net

Фазиль Искандер — рассказ о море

Фазиль Искандер — рассказ о море — странный ветер — LiveJournal ?
Фазиль Искандер — рассказ о море
n_valinija
July 31st, 2016
РАССКАЗ О МОРЕ      
    Я не  помню, когда научился ходить, зато помню, когда научился плавать. Плавать я научился почти так же давно, как и  ходить, но научился сам, а кто учил меня ходить  — неизвестно. Воспитывали коллективно. Дом наш всегда был полон  всякими двоюродными  братьями и  сестрами.  Они  спускались  с  гор, приезжали из  окрестных деревень поступать в школы и  техникумы и, поступая, проходили сквозь наш  довольно тусклый дом,  как сквозь тоннель.  Среди  них было немало забавных и интересных  людей, некоторых  я  любил, но  море  мне все-таки нравилось больше, и поэтому я удирал к нему, когда только мог.
    Летом море было ежедневным праздником. Бывало, только выйдем с ребятами со  двора,  а  уж какое-то  радостное  волнение окрыляет  шаги — быстрей, быстрей! Через весь город бежали на свидание с морем.
    Конец улицы упирался в  серую  крепостную  стену.  За  стеной — море. Крепость  как бы  пытается закрыть от города море, но  это ей плохо удается. Запах моря,  всегда  мощный  и свежий,  спокойно  и даже насмешливо проходит сквозь каменную преграду.
    Мне  кажется,  если к  старинной стене  подвести человека,  никогда  не видевшего моря, он  догадается  даже в полный  штиль: за стеной живет что-то могучее и прекрасное, и не успокоится, пока не прикоснется к нему.
    До революции крепость была тюрьмой, а  еще раньше  она была  собственно крепостью. Из  крепости  легко  сделать тюрьму, а из  тюрьмы  можно  сделать крепость.  Среди  обломков сохранилась  камера,  где, говорят,  сидел  Серго Орджоникидзе, тогда еще фельдшер Гудаутского уезда.
    Сквозь  приплюснутое  узкое  оконце  он  смотрел  вдаль как  танкист  в смотровую щель. Оконце позволяло  смотреть только в  одну сторону, в сторону моря. Человек, который должен смотреть  в одну сторону, или ничего не видит, или видит  больше  тех,  кто вынудил его смотреть в  одну сторону. Если бы в долгие часы тюремного одиночества он видел только кусок  моря, перечеркнутый железными прутьями, он смирился бы или  сошел с  ума.  Но он видел больше  и потому победил.
    Обо всем этом мы тогда не  думали.  Мы проходили через крепостной двор, всегда вкусно пахнущий жареной рыбой, мимо ярко выбеленных рыбацких домиков. Белье,  развешанное на веревках, плотно надувалось ветром, близость моря  не давала ему покоя, пеленки подражали парусам.
    И  наконец,  море! Огромное  и  неожиданное,  оно врывалось  в глаза  и обдавало  стойкой  соленой свежестью.  Обычно не  хватало терпения дойти  до него,  и  мы сбегали  по крутой тропинке на берег и, не успев  притормозить, летели в теплую, ласковую воду.
    Когда пришла пора  искать клады, один мой школьный  товарищ шепнул мне, что видел в одном месте в море золотые монеты. Поклявшись никому не говорить об  этой  тайне,  мы  расстались до  следующего  дня.  Ночью я  плохо  спал: ворочался, вскакивал, никак  не мог дождаться  рассвета. Чуть  забрезжило, я встал  и на цыпочках выскользнул из дому. Мы  встретились у старой крепости.
    Говорили  почему-то  шепотом,  хотя   кругом  на  полкилометра   простирался пустынный  пляж. Было  по-утреннему зябко, вода тихо плескалась  у  ног.  Мы взобрались  на  мокрый  от  утренней  сырости  обломок  крепостной  стены  и осторожно  переползли  к его краю. Легли на живот  и  стали  глядеть.  Через некоторое  время товарищ мой ткнул пальцем в воду. Свесив голову, замирая от волнения,  я вглядывался, но ничего  не видел, кроме смутного очертания дна. Но  он очень хотел, чтобы  я увидел  монеты. И  я наконец увидел  их. Как бы колыхаясь, они таинственно  поблескивали  сквозь толщу воды.  Разглядеть  их можно было  в  короткое мгновение, когда одна волна  уже пробежала, а другая еще не подошла.
    Мы  разделись  и начали нырять.  Вода  еще была  очень  холодная:  дело происходило в  апреле или в начале мая. Я несколько раз нырнул, но до дна не достал. Не хватало дыхания, и уши сильно болели.
    Я тогда еще  не знал, что нырять нужно под углом, а не вертикально, как это я делал. Ныряя под углом, проходишь большее расстояние до дна, зато идти легко, а главное — уши привыкают к давлению и не болят.
    Каждый раз я почти доныривал до дна. казалось, только протяни руку — и схватишь монеты, но  меня обманывала прозрачность воды. Наконец мне пришло в голову броситься в  воду со скалы, чтобы  глубже  нырнуть  за  счет  инерции прыжка. Я бухнулся в воду и без труда донырнул до дна. Схватив монеты вместе с горстью  песка,  я с  силой  оттолкнулся  и вынырнул. Ухватившись рукой за каменный  выступ,  я  осторожно  приподнял  другую  руку.  Песок  стыдливыми струйками стекал  с ладони,  а  на  ладони моей  блестели  две металлические пробки,  которыми  обычно  закрывают бутылки  с  минеральной  водой.  Видно, какая-то  компания  трезво  пировала, устроившись на  этой  каменной  глыбе. Дорого  же  нам обошелся этот нарзанный  пир!  С трудом продев одеревеневшие руки и  ноги  в одежду, мы долго  подпрыгивали и бегали по  берегу, пока  не согрелись. Море подшутило над нами.
    Я люблю это место.  Здесь можно  было часами жариться,  лежа на  скале, лениво  следя  за дымящими  теплоходами  или  парящими парусниками. В камнях водились  крабы, мы их  ловили, натыкая на заостренный железный прут. Море в этих местах наступает на  берег: можно заплыть и метрах в двадцати от берега нащупать ногами ржавый  обломок стены,  неподвижно  стоять на нем по грудь в воде, легким движением рук удерживая равновесие.
    Я люблю это место. Здесь я когда-то научился плавать, и здесь же я чуть не  утонул. Обычно любишь места, где пережил  большую опасность, если она не результат чьей-то подлости.
    Я  хорошо запомнил день, когда научился  плавать,  когда я почувствовал всем  телом,  что  могу  держаться  на воде,  и  что  море держит  меня. Мне, наверное,  было лет семь, когда я сделал это великолепное открытие. До этого я барахтался  в  воде и, может быть, даже немного плавал, но  только  если я знал, что в любую секунду могу достать ногами дно.
    Теперь это было совсем новое ощущение, как будто мы с морем поняли друг друга. Я теперь  мог  не только ходить, видеть, говорить, но  и  плавать, то есть не бояться глубины. И научился я сам! Я обогатил себя, никого при этом не ограбив.
    Недалеко от берега из воды торчал зеленоватый обломок крепостной стены, через него перекатывались легкие волны. Я доплывал до него, ложился плашмя и отдыхал.  Это было  похоже  на путешествие на  необитаемый остров.  Впрочем, остров был не такой уж необитаемый. С набегающей волной иногда выплескивался краб,  неуклюже забегал за край скалы и,  высовываясь из-за камня, следил за мной злыми, хозяйскими глазами. Если глядеть  в глубину, можно было заметить каких-то серебристых мальков, которые неожиданно  проносились, вспыхивая как искры, выбитые из головешки.
    Иногда  я ложился на  спину и, когда  волна перекатывалась  через меня, видел диск солнца, качающийся и мягкий.
    Вокруг, в воде и  на берегу, было много  народу. Отдыхающих легко  было узнать по неестественно  белым телам  или искусственно  темному  загару.  На вершине  каменной глыбы,  громоздившейся на берегу, сидела  девушка  в синем купальнике. Она читала книгу — вернее,  делала  вид,  что читает, точнее, притворялась, что пытается читать. Рядом с ней  на  корточках сидел парень в белоснежной рубашке и в  новеньких туфлях, блестящих и черных, как дельфинья спина. Он ей что-то говорил.  Девушка, иногда  откидывая  голову, смеялась и щурилась не то от солнца, не то  оттого, что парень слишком близко и слишком прямо  смотрел на  нее. Отсмеявшись,  она решительно опускала  голову, чтобы читать,  но  парень  опять что-то  говорил, и она  опять смеялась, и зубы ее блестели, как пена вокруг скалы и как рубашка парня. Он ей все время приятно мешал читать. Я следил за ними  со своего островка и, хоть ничего не понимал в  таких делах, понимал,  что им  хорошо. Парень иногда поворачивал голову и мельком глядел в сторону  моря, как бы призывая его в  свидетели.  Он глядел весело и уверенно, как подобает человеку, у которого все хорошо  и еще долго будет все хорошо. Мне было приятно их видеть, и я вздрагивал от  смутного  и сладкого сознания, что когда-нибудь и у меня будет такое.
    От долгого купания  я продрог, но, не  успев как следует отогреться  на берегу,  снова  лез в  воду.  Я  боялся, что чудо не повторится и я не смогу удержаться на воде.
    До  скалы  и  обратно — раз. До скалы и обратно — два,  до  скалы и обратно…  И вдруг я понял,  что тону. Хотел вдохнуть, но захлебнулся. Вода была горькая,  как английская  соль,  холодная  и враждебная. Я рванулся изо всех сил и вынырнул. Солнце ударило по лицу, я услышал всплеск  воды,  смех, голоса и увидел парня и девушку.
    Не знаю почему, выныривая, я не кричал. Возможно, не успевал, возможно,
язык отнимался от страха.  Но мысль  работала  ясно.  Оттого,  что я не  мог кричать, было страшно, как это  бывает во сне, и я  с отчаянной жаждой ждал, что парень  повернется в  сторону моря. Но  вдруг у  меня в голове мелькнула неприятная догадка,  что он не  прыгнет в море в таких отутюженных брюках, в такой  белоснежной  рубашке,  что  я вообще  не стою  порчи таких прекрасных вещей. С этой грустной мыслью я опять погрузился в воду, она казалась мутной и равнодушной. Нахлебавшись  воды, я опять рванулся, и солнце  опять ударило по глазам, и  вокруг с удесятеренной отчетливостью слышались голоса людей. И тем обидней было тонуть у самого берега.
    Второй  раз  я унырнул немного ближе к  обломку  скалы,  на котором они сидели, и  теперь совсем близко  увидел  туфлю  парня,  черную,  лоснящуюся, крепко затянутую шнурком.
    Я даже разглядел металлический наконечник на  шнурке. Я  вспомнил,  что такие наконечники на моих ботинках часто почему-то терялись, и концы шнурков делались  пушистыми,  как кисточки, и их  трудно было продеть  в дырочки  на ботинках, и я ходил с развязанными шнурками, и меня за это ругали. Вспоминая об этом, я еще больше пожалел себя.
    В  последний раз,  погружаясь  в воду, я вдруг  заметил, что  лицо парня повернулось в  мою  сторону и что-то такое мелькнуло на нем, как будто  он с трудом припоминает меня.
    «Это я, я! — хотелось крикнуть мне. — Я проплывал мимо вас, вы должны
меня вспомнить!» Я  даже постарался  сделать  постное  лицо;  я  боялся, что волнение  и  страх так исказили  его, что парень меня не узнает.  Но он меня узнал,  и тонуть стало  как-то спокойней, и я  уже  не  сопротивлялся  воде, которая сомкнулась надо мной.
    Что-то  схватило  меня  и  швырнуло на  берег. Как  только  я  упал  на прибрежную гальку, я  очнулся  и  понял,  что парень меня все-таки спас.  От радости  и  от  тепла,  постепенно разливавшегося по телу,  хотелось  тихо и благодарно скулить.  Но я не  только не благодарил, но  молча  и  неподвижно лежал с закрытыми  глазами.  Я  был уверен, что мое  спасение  не  стоит его намокшей одежды, и старался оправдаться серьезностью своего положения.
    —  Надо сделать  искусственное дыхание, — раздался голос девушки надо
мной.
    — Сам  очухается, — ответил парень, и я услышал, как  хлюпнула вода в
его туфле.
    Что  такое искусственное дыхание,  я  знал и  поэтому сейчас же  затаил дыхание. Но тут что-то подступило к горлу, и изо рта у меня полилась вода. Я поневоле открыл глаза  и увидел  лицо  девушки,  склоненное надо  мной.  Она стояла на коленях и, хлопая жесткими, выгоревшими ресницами, глядела на меня жалостливо и нежно. Потом она положила  руку  мне на лоб, рука была теплой и приятной. Я старался не шевелиться, чтобы не спугнуть ее ладонь.
    — Трави, трави, — сказал  парень,  оборачиваясь  ко мне  и  снимая рубашку.
    Рубашка потемнела,  но у самого ворота  была белой, как и раньше: туда вода не доставала. Когда он заговорил,  я понял, что расплаты за причиненный ущерб  не будет.  Я сосредоточился  и «стравил», было приятно, что у  меня в животе столько воды. Ведь это означало, что я все-таки по-настоящему тонул.
    — Будешь  теперь  заплывать? — спросил  у  меня  парень,  с  силой
выкручивая снятую рубашку.
    Он теперь разделся  и стоял в трусах. Ладный  и крепкий,  он и раздетый казался нарядным.
    — Не буду, — охотно ответил я. Мне хотелось ему угодить.
    — Напрасно, — сказал парень и еще туже закрутил рубашку.
    Я решил, что это необычный взрослый и действовать надо необычно.
    Я встал и, шатаясь,  пошел  к морю, легко доплыл до  своего островка  и легко поплыл обратно. Море возвращало силу, отнятую страхом. Парень стоял на берегу и улыбался мне, и я плыл на улыбку, как на спасательный круг. Девушка тоже улыбалась, поглядывая на него, и видно было, что она гордится им. Когда я вылез из воды, они  медленно шли  вдоль берега, и девушка  держала в руках свою ненужную,  наконец  закрытую книгу.  Я лег на горячую гальку,  стараясь плотнее  прижиматься к  ней, и чувствовал, как в  меня входит крепкое, сухое тепло разогретых камней.
    Так он и ушел навсегда  со  своей девушкой, ушел, мимоходом  вернув мне
жизнь.

n-valinija.livejournal.com

Путь из варяг в греки. Рассказ о море (Фазиль Искандер, 2018)

Рассказ о море

Я не помню, когда научился ходить, зато помню, когда научился плавать. Плавать я научился почти так же давно, как и ходить, но научился сам, а кто учил меня ходить – неизвестно. Воспитывали коллективно. Дом наш всегда был полон всякими двоюродными братьями и сестрами. Они спускались с гор, приезжали из окрестных деревень поступать в школы и техникумы и, поступая, проходили сквозь наш довольно тусклый дом, как сквозь тоннель. Среди них было немало забавных и интересных людей, некоторых я любил, но море мне все-таки нравилось больше, и поэтому я удирал к нему, когда только мог.

Летом море было ежедневным праздником. Бывало, только выйдем с ребятами со двора, а уже какое-то радостное волнение окрыляет шаги – быстрей, быстрей! Через весь город бежали на свидание с морем.

Конец улицы упирался в серую крепостную стену. За стеной – море. Крепость как бы пытается закрыть от города море, но это ей плохо удается. Запах моря, всегда мощный и свежий, спокойно и даже насмешливо проходит сквозь каменную преграду.

Мне кажется, если к старинной стене подвести человека, никогда не видевшего моря, он догадается даже в полный штиль: за стеной живет что-то могучее и прекрасное, и не успокоится, пока не прикоснется к нему.

До революции крепость была тюрьмой, а еще раньше она была собственно крепостью. Из крепости легко сделать тюрьму, а из тюрьмы можно сделать крепость. Среди обломков сохранилась камера, где, говорят, сидел Серго Орджоникидзе, тогда еще фельдшер Гудаутского уезда.

Сквозь приплюснутое узкое оконце он смотрел вдаль, как танкист в смотровую щель. Оконце позволяло смотреть только в одну сторону, в сторону моря. Человек, который должен смотреть в одну сторону, или ничего не видит, или видит больше тех, кто вынудил его смотреть в одну сторону. Если бы в долгие часы тюремного одиночества он видел только кусок моря, перечеркнутый железными прутьями, он смирился бы или сошел с ума. Но он видел больше и потому победил.

Обо всем этом мы тогда не думали. Мы проходили через крепостной двор, всегда вкусно пахнущий жареной рыбой, мимо ярко выбеленных рыбацких домиков. Белье, развешанное на веревках, плотно надувалось ветром, близость моря не давала ему покоя, пеленки подражали парусам.

И наконец, море! Огромное и неожиданное, оно врывалось в глаза и обдавало стойкой соленой свежестью. Обычно не хватало терпения дойти до него, и мы сбегали по крутой тропинке на берег и, не успев притормозить, летели в теплую, ласковую воду.

Когда пришла пора искать клады, один мой школьный товарищ шепнул мне, что видел в одном месте в море золотые монеты. Поклявшись никому не говорить об этой тайне, мы расстались до следующего дня. Ночью я плохо спал: ворочался, вскакивал, никак не мог дождаться рассвета. Чуть забрезжило, я встал и на цыпочках выскользнул из дому. Мы встретились у старой крепости. Говорили почему-то шепотом, хотя кругом на полкилометра простирался пустынный пляж. Было по-утреннему зябко, вода тихо плескалась у ног. Мы взобрались на мокрый от утренней сырости обломок крепостной стены и осторожно переползли к его краю. Легли на живот и стали глядеть. Через некоторое время товарищ мой ткнул пальцем в воду. Свесив голову, замирая от волнения, я вглядывался, но ничего не видел, кроме смутного очертания дна. Но он очень хотел, чтобы я увидел монеты. И я наконец увидел их. Как бы колыхаясь, они таинственно поблескивали сквозь толщу воды. Разглядеть их можно было в короткое мгновение, когда одна волна уже пробежала, а другая еще не подошла.

Мы разделись и начали нырять. Вода еще была очень холодная: дело происходило в апреле или в начале мая. Я несколько раз нырнул, но до дна не достал. Не хватало дыхания, и уши сильно болели.

Я тогда еще не знал, что нырять нужно под углом, а не вертикально, как это я делал. Ныряя под углом, проходишь большее расстояние до дна, зато идти легко, а главное – уши привыкают к давлению и не болят.

Каждый раз я почти доныривал до дна, казалось, только протяни руку – и схватишь монеты, но меня обманывала прозрачность воды. Наконец мне пришло в голову броситься в воду со скалы, чтобы глубже нырнуть за счет инерции прыжка. Я бухнулся в воду и без труда донырнул до дна. Схватив монеты вместе с горстью песка, я с силой оттолкнулся и вынырнул. Ухватившись рукой за каменный выступ, я осторожно приподнял другую руку. Песок стыдливыми струйками стекал с ладони, а на ладони моей блестели две металлические пробки, которыми обычно закрывают бутылки с минеральной водой. Видно, какая-то компания трезво пировала, устроившись на этой каменной глыбе. Дорого же нам обошелся этот нарзанный пир! С трудом продев одеревеневшие руки и ноги в одежду, мы долго подпрыгивали и бегали по берегу, пока не согрелись. Море подшутило над нами.

Я люблю это место. Здесь можно было часами жариться, лежа на скале, лениво следя за дымящими теплоходами или парящими парусниками. В камнях водились крабы, мы их ловили, натыкая на заостренный железный прут. Море в этих местах наступает на берег: можно заплыть и метрах в двадцати от берега нащупать ногами ржавый обломок стены, неподвижно стоять на нем по грудь в воде, легким движением рук удерживая равновесие.

Я люблю это место. Здесь я когда-то научился плавать, и здесь же я чуть не утонул. Обычно любишь места, где пережил большую опасность, если она не результат чьей-то подлости.

Я хорошо запомнил день, когда научился плавать, когда я почувствовал всем телом, что могу держаться на воде и что море держит меня. Мне, наверное, было лет семь, когда я сделал это великолепное открытие. До этого я барахтался в воде и, может быть, даже немного плавал, но только если я знал, что в любую секунду могу достать ногами дно.

Теперь это было совсем новое ощущение, как будто мы с морем поняли друг друга. Я теперь мог не только ходить, видеть, говорить, но и плавать, то есть не бояться глубины. И научился я сам! Я обогатил себя, никого при этом не ограбив.

Недалеко от берега из воды торчал зеленоватый обломок крепостной стены, через него перекатывались легкие волны. Я доплывал до него, ложился плашмя и отдыхал. Это было похоже на путешествие на необитаемый остров. Впрочем, остров был не такой уж необитаемый. С набегающей волной иногда выплескивался краб, неуклюже забегал за край скалы и, высовываясь из-за камня, следил за мной злыми, хозяйскими глазами. Если глядеть в глубину, можно было заметить каких-то серебристых мальков, которые неожиданно проносились, вспыхивая как искры, выбитые из головешки.

Иногда я ложился на спину и, когда волна перекатывалась через меня, видел диск солнца, качающийся и мягкий.

Вокруг, в воде и на берегу, было много народу. Отдыхающих легко было узнать по неестественно белым телам или искусственно темному загару. На вершине каменной глыбы, громоздившейся на берегу, сидела девушка в синем купальнике. Она читала книгу – вернее, делала вид, что читает, точнее, притворялась, что пытается читать. Рядом с ней на корточках сидел парень в белоснежной рубашке и в новеньких туфлях, блестящих и черных, как дельфинья спина. Он ей что-то говорил. Девушка, иногда откидывая голову, смеялась и щурилась не то от солнца, не то оттого, что парень слишком близко и слишком прямо смотрел на нее. Отсмеявшись, она решительно опускала голову, чтобы читать, но парень опять что-то говорил, и она опять смеялась, и зубы ее блестели, как пена вокруг скалы и как рубашка парня. Он ей все время приятно мешал читать. Я следил за ними со своего островка и, хоть ничего не понимал в таких делах, понимал, что им хорошо. Парень иногда поворачивал голову и мельком глядел в сторону моря, как бы призывая его в свидетели. Он глядел весело и уверенно, как подобает человеку, у которого все хорошо и еще долго будет все хорошо. Мне было приятно их видеть, и я вздрагивал от смутного и сладкого сознания, что когда-нибудь и у меня будет такое.

От долгого купания я продрог, но, не успев как следует отогреться на берегу, снова лез в воду. Я боялся, что чудо не повторится и я не смогу удержаться на воде.

До скалы и обратно – раз. До скалы и обратно – два, до скалы и обратно… И вдруг я понял, что тону. Хотел вдохнуть, но захлебнулся. Вода была горькая, как английская соль, холодная и враждебная. Я рванулся изо всех сил и вынырнул. Солнце ударило по лицу, я услышал всплеск воды, смех, голоса и увидел парня и девушку.

Не знаю почему, выныривая, я не кричал. Возможно, не успевал, возможно, язык отнимался от страха. Но мысль работала ясно. Оттого, что я не мог кричать, было страшно, как это бывает во сне, и я с отчаянной жаждой ждал, что парень повернется в сторону моря. Но вдруг у меня в голове мелькнула неприятная догадка, что он не прыгнет в море в таких отутюженных брюках, в такой белоснежной рубашке, что я вообще не стою порчи таких прекрасных вещей. С этой грустной мыслью я опять погрузился в воду, она казалась мутной и равнодушной. Нахлебавшись воды, я опять рванулся, и солнце опять ударило по глазам, и вокруг с удесятеренной отчетливостью слышались голоса людей. И тем обидней было тонуть у самого берега.

Второй раз я вынырнул немного ближе к обломку скалы, на котором они сидели, и теперь совсем близко увидел туфлю парня, черную, лоснящуюся, крепко затянутую шнурком.

Я даже разглядел металлический наконечник на шнурке. Я вспомнил, что такие наконечники на моих ботинках часто почему-то терялись и концы шнурков делались пушистыми, как кисточки, и их трудно было продеть в дырочки на ботинках, и я ходил с развязанными шнурками, и меня за это ругали. Вспоминая об этом, я еще больше пожалел себя.

В последний раз погружаясь в воду, я вдруг заметил, что лицо парня повернулось в мою сторону и что-то такое мелькнуло на нем, как будто он с трудом припоминает меня.

«Это я, я! – хотелось крикнуть мне. – Я проплывал мимо вас, вы должны меня вспомнить!» Я даже постарался сделать постное лицо; я боялся, что волнение и страх так исказили его, что парень меня не узнает. Но он меня узнал, и тонуть стало как-то спокойней, и я уже не сопротивлялся воде, которая сомкнулась надо мной.

Что-то схватило меня и швырнуло на берег. Как только я упал на прибрежную гальку, я очнулся и понял, что парень меня все-таки спас. От радости и от тепла, постепенно разливавшегося по телу, хотелось тихо и благодарно скулить. Но я не только не благодарил, но молча и неподвижно лежал с закрытыми глазами. Я был уверен, что мое спасение не стоит его намокшей одежды, и старался оправдаться серьезностью своего положения.

– Надо сделать искусственное дыхание, – раздался голос девушки надо мной.

– Сам очухается, – ответил парень, и я услышал, как хлюпнула вода в его туфле.

Что такое искусственное дыхание, я знал и поэтому сейчас же затаил дыхание. Но тут что-то подступило к горлу, и изо рта у меня полилась вода. Я поневоле открыл глаза и увидел лицо девушки, склоненное надо мной. Она стояла на коленях и, хлопая жесткими, выгоревшими ресницами, глядела на меня жалостливо и нежно. Потом она положила руку мне на лоб, рука была теплой и приятной. Я старался не шевелиться, чтобы не спугнуть ее ладонь.

– Трави, трави, – сказал парень, оборачиваясь ко мне и снимая рубашку.

Рубашка потемнела, но у самого ворота была белой, как и раньше: туда вода не доставала. Когда он заговорил, я понял, что расплаты за причиненный ущерб не будет. Я сосредоточился и «стравил»: было приятно, что у меня в животе столько воды. Ведь это означало, что я все-таки по-настоящему тонул.

– Будешь теперь заплывать? – спросил у меня парень, с силой выкручивая снятую рубашку.

Он теперь разделся и стоял в трусах. Ладный и крепкий, он и раздетый казался нарядным.

– Не буду, – охотно ответил я. Мне хотелось ему угодить.

– Напрасно, – сказал парень и еще туже закрутил рубашку.

Я решил, что это необычный взрослый и действовать надо необычно.

Я встал и, шатаясь, пошел к морю, легко доплыл до своего островка и легко поплыл обратно. Море возвращало силу, отнятую страхом. Парень стоял на берегу и улыбался мне, и я плыл на улыбку, как на спасательный круг. Девушка тоже улыбалась, поглядывая на него, и видно было, что она гордится им. Когда я вылез из воды, они медленно шли вдоль берега, и девушка держала в руках свою ненужную, наконец закрытую книгу. Я лег на горячую гальку, стараясь плотнее прижиматься к ней, и чувствовал, как в меня входит крепкое, сухое тепло разогретых камней.

Так он и ушел навсегда со своей девушкой, ушел, мимоходом вернув мне жизнь.

kartaslov.ru

Разное

Оставить комментарий

avatar
  Подписаться  
Уведомление о