Никогда не разговаривайте с незнакомцами – КиноПоиск.ru

Мастер и Маргарита – Глава 1 — Никогда не разговаривайте с неизвестными

Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина. Первый из них, одетый в летнюю серенькую пару, был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке, а на хорошо выбритом лице его помещались сверхъестественных размеров очки в черной роговой оправе. Второй − плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке − был в ковбойке, жеваных белых брюках и в черных тапочках.

Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно именуемой МАССОЛИТ, и редактор толстого художественного журнала, а молодой спутник его − поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Бездомный.

Попав в тень чуть зеленеющих лип, писатели первым долгом бросились к пестро раскрашенной будочке с надписью «Пиво и воды».

Да, следует отметить первую странность этого страшного майского вечера.

Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Малой Бронной улице, не оказалось ни одного человека. В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо, − никто не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея.

− Дайте нарзану, − попросил Берлиоз.

− Нарзану нету, − ответила женщина в будочке и почему-то обиделась.

− Пиво есть? − сиплым голосом осведомился Бездомный.

− Пиво привезут к вечеру, − ответила женщина.

− А что есть? − спросил Берлиоз.

− Абрикосовая, только теплая, − сказала женщина.

− Ну, давайте, давайте, давайте!..

Абрикосовая дала обильную желтую пену, и в воздухе запахло парикмахерской. Напившись, литераторы немедленно начали икать, расплатились и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной.

Тут приключилась вторая странность, касающаяся одного Берлиоза. Он внезапно перестал икать, сердце его стукнуло и на мгновенье куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой иглой, засевшей в нем. Кроме того, Берлиоза охватил необоснованный, но столь сильный страх, что ему захотелось тотчас же бежать с Патриарших без оглядки. Берлиоз тоскливо оглянулся, не понимая, что его напугало. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: «Что это со мной? Этого никогда не было… сердце шалит… я переутомился.

Пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск…»

И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок… Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия, прошу заметить, глумливая.

Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям он не привык. Еще более побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: «Этого не может быть!..»

Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражданин, не касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо.

Тут ужас до того овладел Берлиозом, что он закрыл глаза. А когда он их открыл, увидел, что все кончилось, марево растворилось, клетчатый исчез, а заодно и тупая игла выскочила из сердца.

− Фу ты черт! − воскликнул редактор, − ты знаешь, Иван, у меня сейчас едва удар от жары не сделался! Даже что-то вроде галлюцинации было, − он попытался усмехнуться, но в глазах его еще прыгала тревога, и руки дрожали.

Однако постепенно он успокоился, обмахнулся платком и, произнеся довольно бодро: «Ну-с, итак…» − повел речь, прерванную питьем абрикосовой.

Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе. Дело в том, что редактор заказал поэту для очередной книжки журнала большую антирелигиозную поэму. Эту поэму Иван Николаевич сочинил, и в очень короткий срок, но, к сожалению, ею редактора нисколько не удовлетворил. Очертил Бездомный главное действующее лицо своей поэмы, то есть Иисуса, очень черными красками, и тем не менее всю поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново. И вот теперь редактор читал поэту нечто вроде лекции об Иисусе, с тем чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта. Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича − изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он собирался писать, − но Иисус в его изображении получился ну совершенно как живой, хотя и не привлекающий к себе персонаж. Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем − простые выдумки, самый обыкновенный миф.

Надо заметить, что редактор был человеком начитанным и очень умело указывал в своей речи на древних историков, например, на знаменитого Филона Александрийского, на блестяще образованного Иосифа Флавия, никогда ни словом не упоминавших о существовании Иисуса. Обнаруживая солидную эрудицию, Михаил Александрович сообщил поэту, между прочим, и о том, что то место в 15-й книге, в главе 44-й знаменитых Тацитовых «Анналов», где говорится о казни Иисуса, − есть не что иное, как позднейшая поддельная вставка.

Поэт, для которого все, сообщаемое редактором, являлось новостью, внимательно слушал Михаила Александровича, уставив на него свои бойкие зеленые глаза, и лишь изредка икал, шепотом ругая абрикосовую воду.

− Нет ни одной восточной религии, − говорил Берлиоз, − в которой, как правило непорочная дева не произвела бы на свет бога. И христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего Иисуса, которого на самом деле никогда не было в живых. Вот на это-то и нужно сделать главный упор…

Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, − поэт узнавал все больше и больше интересного и полезного и про египетского Озириса, благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике.

И вот как раз в то время, когда Михаил Александрович рассказывал поэту о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался первый человек.

Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в первой из них сказано, что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй − что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было.

Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится.

Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой − золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду − лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом − иностранец.

Пройдя мимо скамьи, на которой помещались редактор и поэт, иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, в двух шагах от приятелей.

«Немец», − подумал Берлиоз.

«Англичанин, − подумал Бездомный, − ишь, и не жарко ему в перчатках».

А иностранец окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие пруд, причем заметно стало, что видит это место он впервые и что оно его заинтересовало.

Он остановил свой взор на верхних этажах, ослепительно отражающих в стеклах изломанное и навсегда уходящее от Михаила Александровича солнце, затем перевел его вниз, где стекла начали предвечерне темнеть, чему-то снисходительно усмехнулся, прищурился, руки положил на набалдашник, а подбородок на руки.

− Ты, Иван, − говорил Берлиоз, − очень хорошо и сатирически изобразил, например, рождение Иисуса, сына божия, но соль-то в том, что еще до Иисуса родился еще ряд сынов божиих, как, скажем, фригийский Аттис, коротко же говоря, ни один из них не рождался и никого не было, в том числе и Иисуса, и необходимо, чтобы ты, вместо рождения и, скажем, прихода волхвов, описал нелепые слухи об этом рождении… А то выходит по твоему рассказу, что он действительно родился!..

Тут Бездомный сделал попытку прекратить замучившую его икоту, задержав дыхание, отчего икнул мучительнее и громче, и в этот же момент Берлиоз прервал свою речь, потому что иностранец вдруг поднялся и направился к писателям.

Те поглядели на него удивленно.

− Извините меня, пожалуйста, − заговорил подошедший с иностранным акцентом, но не коверкая слов, − что я, не будучи знаком, позволяю себе…

но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что…

Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как приподняться и раскланяться.

«Нет, скорее француз…» − подумал Берлиоз.

«Поляк?..» − подумал Бездомный.

Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых же слов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее понравился, то есть не то чтобы понравился, а… как бы выразиться… заинтересовал, что ли.

− Разрешите мне присесть? − вежливо попросил иностранец, и приятели как-то невольно раздвинулись; иностранец ловко уселся между ними и тотчас вступил в разговор.

− Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? − спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой левый зеленый глаз.

− Нет, вы не ослышались, − учтиво ответил Берлиоз, − именно это я и говорил.

− Ах, как интересно! − воскликнул иностранец.

«А какого черта ему надо?» − подумал Бездомный и нахмурился.

− А вы соглашались с вашим собеседником? − осведомился неизвестный, повернувшись вправо к Бездомному.

− На все сто! − подтвердил тот, любя выражаться вычурно и фигурально.

− Изумительно! − воскликнул непрошеный собеседник и, почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал: − Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в бога? − он сделал испуганные глаза и прибавил: − Клянусь, я никому не скажу.

− Да, мы не верим в бога, − чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз. − Но об этом можно говорить совершенно свободно.

Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от любопытства:

− Вы − атеисты?!

− Да, мы − атеисты, − улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный подумал, рассердившись: «Вот прицепился, заграничный гусь!»

− Ох, какая прелесть! − вскричал удивительный иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора.

− В нашей стране атеизм никого не удивляет, − дипломатически вежливо сказал Берлиоз, − большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге.

Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному редактору руку, произнеся при этом слова:

− Позвольте вас поблагодарить от всей души!

− За что это вы его благодарите? − заморгав, осведомился Бездомный.

− За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, − многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак.

Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту.

«Нет, он не англичанин…» − подумал Берлиоз, а Бездомный подумал:

«Где это он так наловчился говорить по-русски, вот что интересно!» − и опять нахмурился.

− Но, позвольте вас спросить, − после тревожного раздумья спросил заграничный гость, − как же быть с доказательствами бытия божия, коих, как известно, существует ровно пять?

− Увы! − с сожалением ответил Берлиоз, − ни одно из этих доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало их в архив. Ведь согласитесь, что в области разума никакого доказательства существования бога быть не может.

− Браво! − вскричал иностранец, − браво! Вы полностью повторили мысль беспокойного старика Иммануила по этому поводу. Но вот курьез: он начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное шестое доказательство!

− Доказательство Канта, − тонко улыбнувшись, возразил образованный редактор, − также неубедительно. И недаром Шиллер говорил, что кантовские рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить только рабов, а Штраус просто смеялся над этим доказательством.

Берлиоз говорил, а сам в это время думал: «Но, все-таки, кто же он такой? И почему так хорошо говорит по-русски?»

− Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в Соловки! − совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич.

− Иван! − сконфузившись, шепнул Берлиоз.

Но предложение отправить Канта в Соловки не только не поразило иностранца, но даже привело в восторг.

− Именно, именно, − закричал он, и левый зеленый глаз его, обращенный к Берлиозу, засверкал, − ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за завтраком: «Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут».

Берлиоз выпучил глаза. «За завтраком… Канту?.. Что это он плетет?» − подумал он.

− Но, − продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Берлиоза и обращаясь к поэту, − отправить его в Соловки невозможно по той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно более отдаленных, чем Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас!

− А жаль! − отозвался задира-поэт.

− И мне жаль! − подтвердил неизвестный, сверкая глазом, и продолжал:

− Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?

− Сам человек и управляет, − поспешил сердито ответить Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос.

− Виноват, − мягко отозвался неизвестный, − для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И, в самом деле, − тут неизвестный повернулся к Берлиозу, − вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас… кхе… кхе… саркома легкого…

− тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие, − да, саркома, − жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, − и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас более не интересует. Родные вам начинают лгать, вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и третье − совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи. А бывает и еще хуже: только что человек соберется съездить в Кисловодск, − тут иностранец прищурился на Берлиоза, − пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, потому что неизвестно почему вдруг возьмет − поскользнется и попадет под трамвай!

Неужели вы скажете, что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? − и здесь незнакомец рассмеялся странным смешком.

Берлиоз с великим вниманием слушал неприятный рассказ про саркому и трамвай, и какие-то тревожные мысли начали мучить его. «Он не иностранец! Он не иностранец! − думал он, − он престранный субъект… Но позвольте, кто же он такой?»

− Вы хотите курить, как я вижу? − неожиданно обратился к Бездомному неизвестный, − вы какие предпочитаете?

− А у вас разные, что ли, есть? − мрачно спросил поэт, у которого папиросы кончились.

− Какие предпочитаете? − повторил неизвестный.

− Ну, «Нашу марку», − злобно ответил Бездомный.

Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар и предложил его Бездомному:

− «Наша марка».

И редактора и поэта не столько поразило то, что нашлась в портсигаре именно «Наша марка», сколько сам портсигар. Он был громадных размеров, червонного золота, и на крышке его при открывании сверкнул синим и белым огнем бриллиантовый треугольник.

Тут литераторы подумали разно. Берлиоз: «Нет, иностранец!», а Бездомный: «Вот черт его возьми! А?»

Поэт и владелец портсигара закурили, а некурящий Берлиоз отказался.

«Надо будет ему возразить так, − решил Берлиоз, − да, человек смертен, никто против этого и не спорит. А дело в том, что…»

Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец:

− Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер.

«Какая-то нелепая постановка вопроса…» − помыслил Берлиоз и возразил:

− Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собой разумеется, что, если на Бронной мне свалится на голову кирпич…

− Кирпич ни с того ни с сего, − внушительно перебил неизвестный, − никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в коем случае не угрожает. Вы умрете другой смертью.

− Может быть, вы знаете, какой именно? − с совершенно естественной иронией осведомился Берлиоз, вовлекаясь в какой-то действительно нелепый разговор, − и скажете мне?

− Охотно, − отозвался незнакомец. Он смерил Берлиоза взглядом, как будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробормотал что-то вроде:

«Раз, два… Меркурий во втором доме… луна ушла… шесть − несчастье…

вечер − семь…» − и громко и радостно объявил: − Вам отрежут голову!

Бездомный дико и злобно вытаращил глаза на развязного неизвестного, а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись:

− А кто именно? Враги? Интервенты?

− Нет, − ответил собеседник, − русская женщина, комсомолка.

− Гм… − промычал раздраженный шуточкой неизвестного Берлиоз, − ну, это, извините, маловероятно.

− Прошу и меня извинить, − ответил иностранец, − но это так. Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать сегодня вечером, если это не секрет?

− Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на Садовую, а потом в десять часов вечера в МАССОЛИТе состоится заседание, и я буду на нем председательствовать.

− Нет, этого быть никак не может, − твердо возразил иностранец.

− Это почему?

− Потому, − ответил иностранец и прищуренными глазами поглядел в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, бесшумно чертили черные птицы, − что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила. Так что заседание не состоится.

Тут, как вполне понятно, под липами наступило молчание.

− Простите, − после паузы заговорил Берлиоз, поглядывая на мелющего чепуху иностранца, − при чем здесь подсолнечное масло… и какая Аннушка?

− Подсолнечное масло здесь вот при чем, − вдруг заговорил Бездомный, очевидно, решив объявить незванному собеседнику войну, − вам не приходилось, гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице для душевнобольных?

− Иван!.. − тихо воскликнул Михаил Александрович.

Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся.

− Бывал, бывал и не раз! − вскричал он, смеясь, но не сводя несмеющегося глаза с поэта, − где я только не бывал! Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван Николаевич!

− Откуда вы знаете, как меня зовут?

− Помилуйте, Иван Николаевич, кто же вас не знает? − здесь иностранец вытащил из кармана вчерашний номер «Литературной газеты», и Иван Николаевич увидел на первой же странице свое изображение, а под ним свои собственные стихи. Но вчера еще радовавшее доказательство славы и популярности на этот раз ничуть не обрадовало поэта.

− Я извиняюсь, − сказал он, и лицо его потемнело, − вы не можете подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать.

− О, с удовольствием! − воскликнул неизвестный, − здесь так хорошо под липами, а я, кстати, никуда и не спешу.

− Вот что, Миша, − зашептал поэт, оттащив Берлиоза в сторону, − он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант, перебравшийся к нам.

Спрашивай у него документы, а то уйдет…

− Ты думаешь? − встревожено шепнул Берлиоз, а сам подумал: «А ведь он прав!»

− Уж ты мне верь, − засипел ему в ухо поэт, − он дурачком прикидывается, чтобы выспросить кое-что. Ты слышишь, как он по-русски говорит, − поэт говорил и косился, следя, чтобы неизвестный не удрал, − идем, задержим его, а то уйдет…

И поэт за руку потянул Берлиоза к скамейке.

Незнакомец не сидел, а стоял возле нее, держа в руках какую-то книжечку в темно-сером переплете, плотный конверт хорошей бумаги и визитную карточку.

− Извините меня, что я в пылу нашего спора забыл представить себя вам.

Вот моя карточка, паспорт и приглашение приехать в Москву для консультации, − веско проговорил неизвестный, проницательно глядя на обоих литераторов.

Те сконфузились. «Черт, все слышал,» − подумал Берлиоз и вежливым жестом показал, что в предъявлении документов нет надобности. Пока иностранец совал их редактору, поэт успел разглядеть на карточке напечатанное иностранными буквами слово «профессор» и начальную букву фамилии − двойное «В».

− Очень приятно, − тем временем смущенно бормотал редактор, и иностранец спрятал документы в карман.

Отношения таким образом были восстановлены, и все трое снова сели на скамью.

− Вы в качестве консультанта приглашены к нам, профессор? − спросил Берлиоз.

− Да, консультантом.

− Вы − немец? − осведомился Бездомный.

− Я-то?.. − Переспросил профессор и вдруг задумался. − Да, пожалуй, немец… − сказал он.

− Вы по-русски здорово говорите, − заметил Бездомный.

− О, я вообще полиглот и знаю очень большое количество языков, − ответил профессор.

− А у вас какая специальность? − осведомился Берлиоз.

− Я − специалист по черной магии.

«На тебе!» − стукнуло в голове у Михаила Александровича.

− И… и вас по этой специальности пригласили к нам? − заикнувшись спросил он.

− Да, по этой пригласили, − подтвердил профессор и пояснил: − Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века, так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист.

− А-а! Вы историк? − с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз.

− Я − историк, − подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к городу:

− Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!

И опять крайне удивились и редактор и поэт, а профессор поманил обоих к себе и, когда они наклонились к нему, прошептал:

− Имейте в виду, что Иисус существовал.

− Видите ли, профессор, − принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, − мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения.

− А не надо никаких точек зрения! − ответил странный профессор, − просто он существовал, и больше ничего.

− Но требуется же какое-нибудь доказательство… − начал Берлиоз.

− И доказательств никаких не требуется, − ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал: − Все просто: в белом плаще…

Поддержите проект! Добавьте кнопку или ссылку c вашего сайта. Общаетесь на форуме? Добавьте ссылку или кнопку в подпись. Материал на этой странице. Заранее благодарим за поддержку!

nashbulgakov.ru

Никогда не разговаривайте с незнакомцами

Страшная-престрашная история про обитателей подземного мира с хорошим концом

Страшная-престрашная история про обитателей подземного мира с хорошим концом

        Итак, не для слабонервных. Помните: «Никогда не разговаривайте с незнакомцами»? От себя добавлю: «И не подавайте!»

       Еду я как-то с утра на метро на работу. Тяжело, прямо тяжко: накануне с подругами посидели за виски и сплетнями до четырех утра. То есть перегаром от меня прёт за километр ( уже страшно показываться на глаза нашей шефине), голова раскалывается, но всё-таки какая-то благость в ощущениях присутствует. Не зря таки посидели, экстаз пришел. Короче, живы будем — не помрём, как говаривал мой дедушка.
      На «Красногвардейской» перехожу на свою любимую, вечно пустую и оформленную в стиле хай-тэк станцию «Зябликово». Сижу в вагоне, жду с немногими другими пассажирами последних впрыгивающих в поезд. Лучше б не ждали. Прямо в последние секунды перед отправлением в вагон вступает нечто. И мы трогаемся.
      Сразу хочу сказать, я не из пугливых. Тем более после трех бутылок «Джеймессона» на четверых от заката и до рассвета. Видала я в метро всякое и всяких. Оригиналов много. Но этот просящий милостыню мужчина в белом переплюнул всех.
      Представьте себе картину: одноногий индивид, одетый в белую куртку, белые брюки, белые перчатки-прихватки из кухонного арсенала хорошей хозяйки, в белом капюшоне до бровей, на лице — прозрачные очки для плаванья и белая повязка из аптеки. Кроссовок на здоровой и единственной ноге тоже белый. Из цветного — красная кружка для подаяния на веревке, болтающаяся возле одной из рук.
      Помните детсткую страшилку: «В чёрной-чёрной комнате стоит чёрный-чёрный гроб…» Ну и далее медитативным тоном. А в конце нужно неожиданно выкрикнуть и испугать слушателя: «Отдай мое сердце!»
      Я теперь точно знаю, что можно придумывать страшилки и про белый цвет. Жаль, про человека без лица до меня уже фантаст придумал. Короче, идет, а точнее прыгает на одной ноге по вагону человек, лица опять же которого мы не видим. Поезд резко тормозит, мужчина с кружкой неловко заваливается на сидящего узбека, прям садится ему на руки как та невеста. Узбек в ужасе белеет и пытается уступить место этому нечто. А чего уступать-то, мест итак много. Узбек просто скрывается бегством с места происшествия в другой конец вагона.
     Осанистый мужик напротив меня от наблюдений за чудом в белом вид имеет немного рассеянный, сидящий с ним дедуля — опешивший, но еще говорящий:
     — Вот это клоун!
     И тут поезд неожиданно останавливается. Стоим, ждём. Такое в метро бывает, пережить можно, даже если страдаешь клаустрофобией. Но всё зависит от компании. А тут триллер какой-то. «Всё, капкан, мы попали», — проносится в голове у меня и, чую, у соседа дедули. Потому как чудо в белом разворачивается и идет с протянутой кружкой прямо на нас. Иду на ты, короче.
      У всех паралич. И меня почти сковало. А оно движется, неумолимо приближается, наклоняется к каждому и заглядывает в лицо, смотрит тебе в глаза своими очками для бассейна… И тут меня прорывает, знаете, казацкая кровь предков. А я, думаю, возьму и подам! Не из пугливых, не на ту напал!
      Лезу в сумку, достаю кошелек, на ощупь нарываю мелочь, потому как глаза прикованы к этому милому белому аисту. Он подходит, монетки звонко падают в кружку. Нечто снимает свои белые прихватки и делает мне в знак благодарности жест «намасте». Фух, руки не в проказе, и вообще, пережить можно. Но оно же тянется к лицу и начинает снимать очки и повязку! Тут я от предстоящего ужаса деревенею. Жалостливо смотрю на дедулю напротив: «SOS! Помогите!» Запомни меня молодой и красивой, как в той песне. Дед злорадно ухмылется, мол, нечего было лезть на амбразуру. А я понимаю, что сейчас от страха умру, растворюсь в воздухе, превращусь в лужицу и вообще… Поезд трогается. Еще немного, и я тронусь умом, точно.
      А очки уже на лбу, повязка — на шее. И что вы думаете? Совершенно обычное лицо молодого мужчины, говорит что-то благодарственное одними губами. То есть еще по ходу немой что-ли? Ну хоть не слепой, и то хорошо.
      Недоразумение в белом возвращает на лицо и руки свои атрибуты, но не уходит, стоит рядом.
      Поезд останавливается. Первым в двери вагона выпрыгивает перепуганный узбек, за ним пулей выметаемся мы — я, мужик и дедуля. И где-то там, уже за спинами спустя время слышется нам в догонку размеренный стук костылей последнего вышедшего пассажира. Но мы уже далеко, припустили, как на стометровке на Олимпиаде. Нас не догонишь!
      Вбегаю в отдел с выпученными глазами, перегаром и диким желанием пересказать свой триллер. Шефиня, Надежда Сергеевна, уже сделала в мой адрес стойку для команды :» Фас!», но постепенно, по ходу рассказа, оскал с её лица исчезает. Санёк гуглит в интернете и радостно сообщает:
      — Так это же известный персонаж — «человек-мумия» или «Розовый фламинго»!
       Кто-то дружески похлопывает меня по плечу, сует в руки чашку с кофе, и я расслабляюсь.
      А Надежда Сергеевна идёт к окну и долго-долго любовным взглядом смотрит на свою малолитражку, всегда припаркованную у офиса на одном и том же месте. И я, конечно, не Мессинг, но со спины начальницы явно считываю мысль о том, что какая же это радость — иметь машину и не ездить на метро! А то так и разрыв серца можно получить.
      Хотела ей сказать, что от сердечного приступа точно спасёт вискарь, по 500-600 грамм на лицо. Но не стала, боюсь, не поймёт.

liwli.ru

Никогда не разговаривайте с незнакомцами! |

Сеговия наряду с Толедо и Авилой – один из трех городов-музеев, расположенных вблизи испанской столицы. С 1985 г. Сеговия включена в список Всемирного наследия ЮНЕСКО и в маршруты едва ли не всех приезжающих в Испанию туристов. А заодно и множества высоких профессионалов ненасильственного отъема у туристов их имущества.

Город основан в 80 до н. э. римлянами, от которых остался живописный акведук. Памятник древнеримской инженерной мысли находится в прекрасном состоянии, будучи особенно живописен на фоне голубого неба. И вот представьте себе, что с этого неба белым днем падает на вашу голову натуральный привет от пролетающих мимо птиц. Народ от вас шарахается, а вы платки, конечно, достаете. А тут и милейшая супружеская пара, судя по виду, из Латинской Америки, предлагает воду из бутылочки и даже помогает спинку потереть. Ну все, отчистились, инцидент исчерпан, вы расстаетесь с добрыми самаритянами и продолжаете прогулку, слегка удивляясь: кто же это вас так разуделал, если птиц крупнее воробьев не видно ни одной. Заходите заесть стресс в кафе и выясняете, что кошелек ваш на месте, но денег в нем больше нет. Занавес. И озарение. Разводка называется «птичка»: воры обливают туристов жидкостью, похожей на птичий помет, используя для этих целей разбавленные горчицу и кетчуп, а потом, бросаясь помогать, приделывают «ноги» кошелькам и телефонам.

Кража без применения насилия не считается в Испании серьезным преступлением. Если карманника поймают с поличным и у него будет при себе не более четырехсот евро, его посадят в тюрьму на три дня, а то и просто выпишут штраф. Но сначала полицейские должны как минимум принять у вас заявление, чего делать они категорически не хотят: никому не нужны потенциальные «висяки» и плохая статистика.

Неудивительно, что воровство в Испании– это индустрия. Подсчитать ее обороты невозможно. Однако в некоторых западных документальных фильмах сами воры говорили о том, что дневная выручка одного профессионала может составлять примерно 8000евро. При этом число промышляющих нечистыми делами растет, и не в последнюю очередь это связано с притоком незаконных иммигрантов из более бедных стран.

Немецкая статистическая служба Statista.de насчитала только самых часто встречающихся в мире уловок ровно четыре десятка, хотя на самом деле их многие сотни. В той же Испании, часто в Мадриде, к туристу с высокой вероятностью подойдет пожилая женщина и предложит веточку розмарина. Возьмете – потребует плату. Не возьмете – попробует взять вас за руку, предложит погадать или наколдовать хорошее. За деньги. Продвинутая версия – с цветком. К даме (или ее ребенку) подходит человек и вручает цветок (или прямо заправляет его в волосы), потому что она такая красивая и милая. И тут же просит копеечку на жизнь. Стоит только достать кошелек, как его вырвут. Подельник за это время может еще успеть пошарить в сумке и по карманам.

«Сборщики подписей» под самыми разнообразными петициями ходят с бейджиками и как минимум парами, а то и стайками. Пока вы разбираетесь, что и как, карманы ваши становятся намного легче и чище.

В другой «разводке» к тому, кого хотят обворовать, сначала подходит прохожий и начинает что-то спрашивать, затем появляется псевдополицейский, хватает этого прохожего за руку, говорит, что это – карманник, так что неплохо бы туристу проверить кошелек. Турист достает кошелек, и его тут же выхватывают.

Женщины-воровки маскируются под небедных туристок, которые стоят, развернув огромную карту, а потом случайно «падают» на кого-нибудь, прикрывая этой картой сумки и карманы, в которых шарят.

Популярны стали псевдоманифестации,скажем, против кризиса: группка людей где-нибудь в оживленном месте разворачиваетплакаты, даже, может, поет пару песен протеста, а в это время их подельники обчищают зевак. Минут через десять «манифестация» сворачивается и отправляется на новое место.

Поживиться за ваш счет может пьяный, заваливающийся на вас, и спрашивающая дорогу девушка, человек, изображающий, что ему стало плохо, даже милая девочка лет десяти, вдруг решившая вас обнять, или старик с тростью, который, уходя, потянет этой тростью за собой вашу стоящую на стуле или на полу сумку.

webnewsite.ru

Никогда не разговаривай с незнакомцами, сюжет, в ролях

Русское названиеНикогда не разговаривай с незнакомцами
Оригинальное названиеNever Talk To Strangers
Жанркриминальный фильм
драма
мелодрама
триллер
АктёрыРебекка ДеМорнэй
Антонио Бандерас
Время86 мин
СтранаСША
Канада
Германия
КомпанияTriStar Pictures,
Abaton Filmhauswertung GmbH,
Alliance Communications Corporation
Год1995
imdb_id0113965

«Никогда не разговаривай с незнакомцами» (enNever Talk To Strangers) — американский кинофильм, триллер с элементами эротики.

__TOC__ Съёмки проходили в Будапеште и Торонто.

Теглайн: In A World Where Love Isn’t Always Safe, Trust Can Be Deadly (ru«В мире, где любовь не всегда безопасна, доверие может быть смертельно»).

Музыка: Gorky Park — Stranger.Все видео

Сюжет

Это кино о Саре Тейлор, полицейском психологе, которая встречает Тони Рамиреса, загадочного мужчину, и влюбляется в него. В результате в её жизни возникают анонимные телефонные звонки, пугающие сюрпризы (засушенные цветы, собственный некролог в газете, убитая кошка) и грозные предупреждения («угадай, кто следующая»). Кто-то явно запугивает Сару.

Подопечный Сары, Макс Чески, обвиняемый в изнасиловании, страдает психическим расстройством (возможно, шизофренией или раздвоением личности). Сара пытается использовать это для его защиты.

На протяжении фильма происходят постоянные конфликты Тони, Сары и её друга Клиффа, а потом бурные и сексуальные примирения.

В воспоминаниях Сары постепенно вырисовывается сцена из её прошлого — её отец заставил Сару убить свою мать (неизвестно, правда ли это, но в фильме фигурируют вырезки из газеты с заголовком «Маленькая девочка убивает свою мать»). Постепенно выясняется, что и сама Сара страдает раздвоением личности — она сама себя преследует. В итоге Сара убивает Тони и своего отца, однако представляет это как самозащиту (мол, Тони застрелил Генри, а Сара в ответ убила Тони) и избегает тюрьмы.

В конце фильма Сара выступает с докладом о природе раздвоения личности Макса Чески. Однако все слова применимы и к ней самой.

В ролях

  • Ребекка Де Морнэй — Сара Тейлор, полицейский психолог
  • Антонио Бандерас — Тони Рамирес, продавец охранных систем, прошлые профессии: полицейский, охранник
  • Миллер, Деннис — Клифф Рэддисон, близкий друг Сары
  • Len Cariou — Генри Тэйлор, отец Сары
  • Гарри Дин Стэнтон — Макс Чески, арестованный, клиент Сары
  • Eugene Lipinski — Dudakoff
  • Martha Burns — Maura
  • Beau Starr — Grogan
  • Phillip Jarrett — Spatz
  • Tim Kelleher — Wabash
  • Emma Corosky — Сара в молодости
  • Susan Coyne — Элисон, мать Сары (в воспоминаниях)
  • Joseph R. Gannascoli — владелец тира
  • Reg Dreger — Flight Attendant
  • Frances Hyland — Mrs. Slotnick

www.cultin.ru

Никогда не разговаривайте с незнакомцами

Это один из рассказов серии «Орден Ночного Вторника».

Компания любителей страшных историй собирается каждый вторник. Они обращаются друг к другу по вымышленным именам, и практически не общаются друг с другом в обычной жизни.

Это был вторник, как всегда. Я занималась привычно-предвечерними вещами — накрывала стол синей бархатной скатертью, чистила канделябр от потеков парафина, потому что в прошлый раз до этого как-то не дошли руки, в общем, пребывала в спокойной уверенности в том, что все идет так как должно. В какой-то момент я вдруг осознала, что у меня вчера закончился чай. Да и кофе осталось не так много — может даже на ночь не хватить. Я решила, пока есть время, сбегать до магазина на углу, а заодно и прикупить каких-нибудь печенюшек-конфеток, которые никогда не бывают лишними. Я накинула пальто и вышла на площадку.

— У привычных вещей всегда есть оборотная сторона. Великое множество людей погибло только потому что искренне было убеждено в том, что вещи вокруг них именно то, чем кажутся.

Я вздрогнула и обернулась. Он стоял, облокотившись на стену, и в общем-то в том, что я его сразу не заметила не было ничего странного — его пальто было грязно-зеленого цвета, в точности такого же, как и обшарпанные стены в моем подъезде. Почему-то я даже не испугалась, хотя должна бы…

— Что? — переспросила я, хотя прекрасно слышала, что сказал незнакомец, Просто нужно было как-то поддержать разговор, который обещал быть если не интересным, то по меньшей мере странным. Что такого странного в подпирающей стену в моем подъезде личности я пока не поняла, но решила разобраться по ходу и усмотреть в нем какую-нибудь тайну. В конце концов сегодня вторник, а значит должно случиться что-то необычное.

— Некоторые вещи совсем не то, чем кажутся, — повторил он. — Вы согласны?

— Пожалуй, да, — задумчиво произнесла я, продолжая разглядывать собеседника. Это был мужчина неопределенного возраста — где-то между тридцатью и сорока годами. Вид у него был довольно усталый и потрепанный, но нельзя сказать, что он живет где-то в подворотне или теплотрассе, скорее уж просто несколько дней не был дома. Щетина. Запавшие как от долгой бессонницы глаза. Волосы темные. Вот и все, пожалуй. Ах да, взгляд… Он смотрел не на меня, а куда-то в пустоту. И смотрел устало и отрешенно.

— У вас что-то случилось, — полувопросом-полуутверждением произнесла я. — Если вам нужно с кем-то поговорить и излить душу незнакомому человеку, я к вашим услугам.

— Я знаю, — усмехнулся незнакомец. — Поэтому и ждал, когда вы выйдете в магазин за чаем.

Разумеется, я удивилась, хотя, впрочем, не особенно — сегодня же был вторник. Незнакомец глянул на часы, потом снова уставился куда-то в сторону мутного подъездного окна.

— У одного моего хорошего друга была страсть, — безо всяких предисловий начал он. — Букинистические магазины. Он готов был часами простаивать возле прилавков, копаясь в пыльных томиках кем-то выброшенных книг. Да-да, именно выброшенных — то есть ненужных, непонравившихся, а потому и отданных в руки чужих людей, чтобы те сделали с ними что-нибудь. Отдать книгу в букинистическую лавку — все равно, что сжечь, только менее честно. Если я считаю, что книга плохая, зачем я буду стараться продать ее кому-то другому? Но я отвлекся, а у нас мало времени. Так вот, у моего друга была целая библиотека, но ни одной книги он не приобрел в нормальном магазине — все сэконд хэнд. Я часто ходил с ним вместе, но ни разу ничего там не купил — не смог себя пересилить. Однажды мы шли с ним по улице, знакомой полностью, надо заметить, и нам на глаза попадается вывеска «Читатель — читателю» с припиской — «букинистический магазин». Друг мой не смог пройти мимо такого подарка судьбы и потащил меня внутрь. Там была обычная маленькая книжная лавчонка, только вот продавец был не совсем обычный — он передвигался по малюсенькому помещению на инвалидной коляске. И еще был одноглазым, да…

Незнакомец замолчал, словно вспоминая. Я слушала, старательно запоминая каждое слово — это же была самая настоящая вторничная история, к тому же рассказанная таким необычным образом!

— Мой друг прилип к прилавкам и начал старательно перебирать книги, я же просто делал вид, что мне интересно. Честно говоря, мне не нравилось здесь, у меня было ощущение, что это место какое-то неправильное. Меж тем мой друг выбрал книгу и пошел к одноглазому деду-продавцу. Я до сих пор проклинаю себя за то, что не остановил его…

Мне хотелось сказать этому человеку что-нибудь ободряющее, но я сдержалась. Я понимала, что сейчас он вовсе не нуждается в том, чтобы его гладили по голове и успокаивали — он упивается чувством собственной вины. С другой стороны, конечно, мои успокаивающие слова спровоцировали бы его на новые подробности, но мне не хотелось вмешиваться в написанную незнакомцем картину недавнего прошлого. Или выдуманную?

— Книга была необычна для букинистических лавок хотя бы тем, что вид имела не пыльный, а весьма потрепанный. Это означает только одно — ее много и старательно читали и перечитывали. А потом выбросили. Всю дорогу до дома я задавался вопросом о том, почему можно избавиться от любимой вещи. Потом я попрощался с другом и пошел домой. В привычной атмосфере родной квартиры я успокоился, но мысль все крутилась на краю сознания… Вот скажите мне, вы когда-нибудь выбрасывали знакомую, привычную, родную и любимую вещь?

— Разве что она приходила в негодность, и нужно было ее заменить, — пожав плечами, ответила я.

— Знаете, вам случалось любить человека, который сам вас не любит, но позволяет находиться с ним рядом? — это снова был вопрос и он требовал ответа. Я задумалась. А действительно, было ли такое? Пожалуй, что нет, особенно учитывая то, что чьему бы то ни было обществу я всегда предпочитала одиночество. Я отрицательно покачала головой.

— Вам повезло, — ответил незнакомец. — Я расскажу вам, как это бывает, тем более, что это объясняет многое из произошедшего, если только… Впрочем, неважно. Когда любишь человека, то всегда стараешься больше времени находиться рядом, делать ему приятное, угадывать и предупреждать желания, не так ли? — это вопрос не требовал ответа, поэтому я промолчала. — Если же предмет вашей страсти не отвечает вам взаимностью, то сначала ему это льстит, потом начинает раздражать, и в конце концов он начинает желать, чтобы вы куда-нибудь исчезли.

Незнакомец усмехнулся.

— Если же вы все еще остаетесь рядом с ним, то он начинает желать вашей смерти. Смерти…

Он покатал на языке последнее слово и взглянул наконец на меня.

— Когда кто-то желает вам смерти, по настоящему, без фальши и надуманности, то она начинает вас преследовать. Вы необязательно умрете, конечно, но у вас будет ощущение, что смерть следует за вами по пятам — будут умирать знакомые люди, родственники, просто незнакомцы, но на ваших глазах… Никогда не пытайтесь остаться рядом с человеком, который вас не любит…

Наверное, человека, который хоть раз сталкивался с безответной страстью, тронули бы рассуждения моего собеседника, но я с нетерпением ждала, когда же он перейдет к вещам, с которых начал, или к той книге, купленной его другом. Наверное, почувствовав мое желание, незнакомец заговорил снова.

— С вещами происходит то же самое. Вы покупаете понравившуюся вещь, она становится для вас любимой и незаменимой, но… Эта вещь не любит вас. И если так произошло, то с каждым днем она начинает все больше желать вашей смерти, а вы все больше чувствуете ее пристальное внимание. В конце концов, может именно эта вещь и убьет вас, ее же не посадят за это в тюрьму…

Незнакомец повернулся ко мне спиной и стал спускаться по лестнице вниз. Я поняла, что разговор окончен.

— Постойте! — Я сделала движение, чтобы последовать за ним, но остановилась. — А что же случилось с вашим другом?

— А? — незнакомец на мгновение остановился. — Он умер.

Он достал из-под полы прямоугольный сверток и швырнул его на площадку, прямо мне под ноги. И продолжил спуск. Я стояла, замерев от неожиданности и ожидая неизвестно чего — того ли? что прямоугольный пакет взорвется, или ядовитой змеи, которая притаилась под старой газетой. Но ничего не происходило. Внизу хлопнула подъездная дверь. Я наклонилась и подняла предмет, брошенный мне странным собеседником. Это была книга, разумеется…

В задумчивости я стала спускаться по лестнице — разговор разговором, но чай все равно нужно купить — и столкнулась с Джонатаном, как раз открывавшим подъездную дверь.

— В чем дело? — удивленно спросил он. — Ты собираешься уйти во вторник вечером?

— Нет, конечно, — все так же задумчиво ответила я. — Я в магазин за чаем, вот ключ, встречай людей, если я задержусь. И кстати занеси домой этот сверток…

— Что это? — Джонатан взял у меня книгу, завернутую в газету, а я осознала, что даже не спросила и не удосужилась посмотреть сама, что это за новое приобретение для вторничной коллекции.

— Это тема нашего вечера, — улыбнулась я и выскользнула из подъезда в серую сибирскую осень.

Я шла по улице, мысленно перебирая любимые и дорогие мне вещи. Честно говоря, получалось не очень… Трудно было представить, что какой-то привычный предмет, измученный моим навязчивым вниманием, затаил на меня злобу и мечтает о моей смерти. Наконец я решила оставить свои размышления до собрания. Может статься, что у кого-нибудь из моих ежевторничных гостей найдется подходящая история. Еще я успела мельком пожалеть, что так и не услышала подробностей истории про друга моего странного незнакомца и его покупку.

Я позвонила в двери собственной квартиры и застала там кроме Джонатана Жаклин, Мигеля и Дона. Они расселись на своих привычных местах и перебрасывались ничего не значащими фразами. Сверток нетронутым лежал на синей бархатной скатерти. Кто-то уже вставил свечи в гнезда канделябра. Я скинула пальто и поставила на плиту чайник. Я конечно понимала, что гораздо практичнее было бы обзавестись электрическим чайником, чем каждый раз бегать на кухню, но как-то не складывались у меня отношения с современной техникой…

— Приветствую всех собравшихся за этим столом и объявляю открытым очередное заседание ордена ночного вторника, — произнесла я, оглядев неуловимо изменившиеся от пламени свечей лица. Почему-то каждый раз меня завораживал этот момент — будто мы все переносились в какое-то иное измерение, этакое ответвление существующей реальности, жителями которой мы все были. Именно поэтому я каждый раз и произносила ритуальную фразу открытия, хотя она и звучала несколько пафосно.

— Думаю, уже ни для кого не секрет, что мне сегодня есть, что рассказать, — продолжила я. — Сегодня вторник, а значит может произойти что-то странное. Вот оно и произошло.

Я слово в слово повторила собравшимся мой предвечерний разговор с незнакомцем на лестничной площадке. В конце добавила:

— Теперь мне хотелось бы услышать ваши мнения, господа.

Публика расслабилась, но некоторое время хранила молчание. Первым высказался Мигель:

— Знаете, мои дорогие, а ведь в словах этого странного незнакомца есть доля истины… Бывают вещи, которые выходят из-под контроля в самый неожиданный момент. Моему младшему брату как-то подарили велосипед. Он буквально влюбился в него, назвал его каким-то женским именем, не помню. Лелеял его, пылинки сдувал, ездил с таким видом, словно это королевский трон, не меньше. И однажды эта блестящая хреновина уронила моего брата, причем как-то непонятно-неудачно — брат съезжал с небольшого склона, и у него нога сорвалась с педали, велик вильнул, напоролся на какой-то камень и вместе с братом полетел кувырком по асфальту. Брат тогда сломал ногу и стряхнул кукушку, а велосипед я продал кому-то на ближайшем блошином рынке, пока тот лежал в больнице.

После рассказа Мигеля выяснилось, что у каждого есть что вспомнить. Один за другим последовали три похожих истории — первую рассказала Лора, про ее тетю и газонокосилку, во второй Донован поведал нам про возненавидевший его самого в один прекрасный момент кухонный комбайн, а в третьей Джонатан, смеясь, вспомнил про игрушечную машинку, которая чуть не убила его в детстве. Он же и продолжил размышлять вслух:

— Из всего вышесказанного следует, что у вещей есть душа или что-то похожее, неправда ли? И раз эта душа умеет ненавидеть, то и любить она тоже способна. Только, к сожалению, свидетельства любви вещей не так просто отыскать, как следы их ненависти…

— Ну почему же, — задумчиво произнесла Лора. — Если задуматься, то каждый из нас легко вспомнит вещи, с которыми у него сложились вполне взаимные отношения. Только, боюсь, это будет неинтересно.

— А меня волнует вот что, — сказала вдруг сидящая в самом темном углу Жаклин. — Все, что вы рассказывали — велосипед, газонокосилка, машинка — это вещи механические, от исправности которых многое зависит, в том числе и жизнь хозяина. С ними все понятно. Однако в рассказе незнакомца его друга убила книга… Кстати, мы так и не развернули сверток!

Я взяла со стола сверток и стала снимать с него газету. «Говард Лавкрафт. Избранное», — прочитала я. Книгу передали по кругу, мы пожимали плечами, глядя на истертую темно-зеленую обложку, истрепанный корешок и недоумевали. Хм, кто же мог до дыр зачитать Лавкрафта? Чтиво прямо скажем не захватывающее, хотя довести, скажем, до самоубийства вполне способно…

— Зачитать до дыр Лавкрафта? — пожал плечами Стефан. — Это же редкостная нудятина…

— Я не был бы столь категоричен, мон ами, — проговорил Мигель, передавая книжку Жаклин. — Ведь сколько людей — столько и вкусов. И если за этим столом нет ни одного яростного поклонника Лавкрафта, то это не значит, что их нет во всем мире…

Жаклин открыла книгу, полистала ветхие страницы, потом заглянула в самый конец и прочитала:

-«Читатель — читателю. Букинистический магазин. Вокзальная, 9″. Кто-нибудь помнит в этом доме букинистический магазин, а? Это ведь совсем недалеко…

Среди нас было достаточно библиофилов, но ни один так и не смог вспомнить на этой улице не то что букинистического, но и просто книжного магазина. Решив, что мы достаточно поразмышляли над вещью, уточнить которую прямо сейчас не можем, заговорил Джонатан.

— Жаклин не права, кстати, — он взял в руки потрепанный томик. — От доброго отношения книги жизнь очень даже может зависеть. Вы не замечали, что когда читаешь перед сном, то в насквозь знакомой и любимой книге могут появиться совсем другие слова и события? В тот момент, когда еще не осознаешь, что заснул над открытой книгой?

Все снова задумались, вспоминая…

— Слушай, а ведь точно! — воскликнул Донован. — Лежишь, мучаясь от бессонницы, и пялишься на знакомые страницы. И в какой-то момент буквы плывут и даже складываются в совсем другие слова! Я, помниться, очень жалел всегда, что ни разу не смог запомнить ту бредятину, которую увидел на страницах знакомых книг перед сном.

— Да-да, именно об этом я и говорю, — продолжил Джонатан. — Давайте пофантазируем. Допустим, приятель сегодняшнего незнакомца долго искал эту книгу, и когда, она наконец попала в его руки, он забросил все дела и уткнулся в заочно обожаемые страницы. Книга Лавкрафта — барышня капризная, она не всякому дается. Обычно, если так происходит, мы просто откладываем ее в сторону, и она пылится себе на полке — непонятая, одинокая и неопасная. Если бы мы идеально разбирались в творчестве Говарда Лавкрафта, то мы бы без труда набросали портрет идеального читателя, с точки зрения этой книги. Но на самом деле это неважно, а важно то, что предмет нашего фантазирования был совершенно не такой, каким мечталось книжице. Скажем, он какой-нибудь менеджер среднего звена, не чуждый, в общем-то, чтения, но отнюдь не настоящий поклонник литературы. Однако для того, чтобы в обществе себе подобных быть персоной популярной, необходимо иметь какой-нибудь необычное хобби. Гольф в наших широтах непопулярен, для сквоша, скажем, у него не хватало здоровья, для выращивания бонсаи — терпения. Вот и появилось это тщательно взращенное и выпестованное хобби — букинистическая литература. Кто-то крутит пальцем у виска, кто-то нет, но человека увлеченного все так или иначе уважают. Книжка за книжкой — и у него в самом деле появилась некая страсть к его занятию и, разумеется, желанные экземпляры его коллекции.

Фамилию Лафкрафт он услышал в комплекте со словом «Некрономикон» — вещью впечатляющей и страшненькой. Так и началось хобби в хобби. Он стал с удвоенной силой выискивать по букинистическим лавкам книги с вожделенной фамилией на обложке. Собрал все, которые у нас издавались, и даже несколько зарубежных экземплярчиков. Но вот одна книга упорно не давалась ему в руки. Он искал ее несколько месяцев, за это время его библиотека пополнилась на несколько десятков новых сомнительных раритетов. И вот однажды, когда они с другом шли по знакомой улице, на глаза ему попался совершенно незнакомый магазин. Он потащил туда друга и вдруг, о чудо! — она, книга его мечты. В результате он несколько дней не выпускает ее из рук, читает раз на десять, таскает с собой на работу, хвастается всем встречным-поперечным.

Однако книга его энтузиазм не разделяет. Сначала она снисходительно принимает его восторг, потом устает от его внимания, и в конце концов начинает вредить. Между сном и явью вместо знакомых слов, уже почти вызубренных наизусть, появляются новые — про веревку, крюк от люстры, эстетику качающегося под потолком трупа… И все заканчивается плачевно для нашего менеджера среднего звена, букинистического библиофила, до самой смерти влюбленного в творчество Лавкрафта.

Все молча восхищенно внимали гладкой речи Джонатана.

— Да-а-а, — протянул Стефан. — Теперь я просто не хочу узнавать, как оно было на самом деле…

— Брррр, — передернула плечами Жаклин. — Не буду больше читать перед сном. А то мне мой любимый женский роман расскажет про красоту пустого стеклянного пузырька, выпадающего из мертвой ладони…

Мы поговорили еще чуть-чуть, попили чаю, посмеялись над каким-то анекдотом для разрядки и стали расходиться. Джонатан выходил последним.

— Как красиво ты рассказывал, — сказала я уже на пороге. — Можно было подумать, что ты говоришь о чем-то тебе полностью известном.

— Я рассказывал про своего дядю, — тихо произнес он. — Он повесился три дня назад. Только не говори никому, ладно?

*****

Никогда у меня не получалось спать до обеда, даже в среду. Каждый раз я пытаюсь закрыть глаза и досмотреть сон, но он бесследно исчезает, словно издеваясь. И я поднимаюсь и брожу по квартире словно сомнамбула. Или продолжаю валяться в постели. Сегодня я решила пойти погулять. Почему-то поздняя осень мне нравилась, я даже летним вечером меньше люблю гулять по улицам города, чем промозглым осенним днем. «Надо теплее одеваться», — ухмылялась я в ответ на удивления моим странным вкусам.

Я шла по улице Вокзальной. Дом номер девять давно остался за спиной. Я старательно обошла его со всех сторон и не нашла там никакой букинистической лавки. Впрочем, я была не удивлена. К этому моменту я уже устала строить версии насчет того, подстроил всю эту историю Джонатан или так получилось само собой и пришла к выводу, что спрашивать все равно не буду, пусть все останется как есть.

Я прошлась по магазинам, заглянула к подруге и отправилась обратно домой. День уже клонился к вечеру, город накрыли сумерки. Я возвращалась тем же путем, вороша ногами пожухшие и уже совсем не праздничные листья, до которых еще не успели добраться дворники, и ни о чем не думала. Проходя мимо девятого дома, я подняла глаза, даже не знаю зачем — ведь несколькими часами раньше я этот дом разве что не обнюхала. «Читатель — читателю. Букинистический магазин» — значилось на одной из вывесок…

Очень хорошо

Средняя оценка: 8 из 10.
Всего голосов: 3.

Чтобы не пропустить важные новости, конкурсы, интересные статьи, опросы, тесты и видео, подписывайтесь на наши страницы Вконтакте, Facebook, Twitter и на наш Telegram.

horrorzone.ru

Никогда не разговаривай с незнакомцами

«Никогда не разговаривай с незнакомцами» (англ. Never Talk To Strangers) — американский кинофильм, триллер с элементами эротики.

Съёмки проходили в Будапеште и Торонто.

Теглайн: In A World Where Love Isn’t Always Safe, Trust Can Be Deadly (рус. «В мире, где любовь не всегда безопасна, доверие может быть смертельно»).

Сюжет

Это кино о Саре Тейлор, полицейском психологе, которая встречает Тони Рамиреса, загадочного мужчину, и влюбляется в него. В результате в её жизни возникают анонимные телефонные звонки, пугающие сюрпризы (засушенные цветы, собственный некролог в газете, убитая кошка) и грозные предупреждения («угадай, кто следующая»). Кто-то явно запугивает Сару.

Подопечный Сары, Макс Чески, обвиняемый в изнасиловании, страдает психическим расстройством (возможно, шизофренией или раздвоением личности). Сара пытается использовать это для его защиты.

На протяжении фильма происходят постоянные конфликты Тони, Сары и её друга Клиффа, а потом бурные и сексуальные примирения.

В воспоминаниях Сары постепенно вырисовывается сцена из её прошлого — её отец заставил Сару убить свою мать (неизвестно, правда ли это, но в фильме фигурируют вырезки из газеты с заголовком «Маленькая девочка убивает свою мать»). Постепенно выясняется, что и сама Сара страдает раздвоением личности — она сама себя преследует. В итоге Сара убивает Тони и своего отца, однако представляет это как самозащиту (мол, Тони застрелил Генри, а Сара в ответ убила Тони) и избегает тюрьмы.

В конце фильма Сара выступает с докладом о природе раздвоения личности Макса Чески. Однако все слова применимы и к ней самой.

В ролях

  • Ребекка Де Морнэй — Сара Тейлор, полицейский психолог
  • Антонио Бандерас — Тони Рамирес, продавец охранных систем, прошлые профессии: полицейский, охранник
  • Деннис Миллер (англ.) — Клифф Рэддисон, близкий друг Сары
  • Len Cariou — Генри Тэйлор, отец Сары
  • Гарри Дин Стэнтон — Макс Чески, арестованный, клиент Сары
  • Eugene Lipinski — Dudakoff
  • Martha Burns — Maura
  • Beau Starr — Grogan
  • Phillip Jarrett — Spatz
  • Tim Kelleher — Wabash
  • Emma Corosky — Сара в молодости
  • Susan Coyne — Элисон, мать Сары (в воспоминаниях)
  • Joseph R. Gannascoli — владелец тира
  • Reg Dreger — Flight Attendant
  • Frances Hyland — Mrs. Slotnick

Ссылки

dic.academic.ru

Никогда не разговаривай с незнакомцами (фильм)

Никогда не разговаривай с незнакомцами
Never Talk To Strangers
Жанр

триллер

Режиссёр

Питер Холл (англ.)

В главных
ролях

Ребекка ДеМорнэй
Антонио Бандерас

Длительность

86 мин

Страна

США

Год

1995

Рейтинг MPAA

IMDb

ID 0113965

Выход фильма «Никогда не разговаривай с незнакомцами» (оригинальное название — Never Talk To Strangers)

«Никогда не разговаривай с незнакомцами» — американский кинофильм, триллер с элементами эротики. Не рекомендуется просмотр детям и подросткам моложе 16 лет.

Съёмки проходили в Будапеште и Торонто.

Теглайн: In A World Where Love Isn’t Always Safe, Trust Can Be Deadly (русск. в мире, где любовь не всегда безопасна, доверие может быть смертельно).

Сюжет

Это кино о Саре Тейлор, полицейском психологе, которая встречает Тони Рамиреса, загадочного мужчину, и влюбляется в него. В результате в её жизни возникают анонимные телефонные звонки, пугающие сюрпризы (засушенные цветы, собственный некролог в газете, убитая кошка) и грозные предупреждения («угадай, кто следующая»). Кто-то явно запугивает Сару.

Подопечный Сары, Макс Чески, обвиняемый в изнасиловании, страдает психическим расстройством (возможно, шизофренией или раздвоением личности). Сара пытается использовать это для его защиты.

На протяжении фильма происходят постоянные конфликты Тони, Сары и её друга Клиффа, а потом бурные и сексуальные примирения.

В воспоминаниях Сары постепенно вырисовывается сцена из её прошлого — её отец заставил Сару убить свою мать (неизвестно, правда ли это, но в фильме фигурируют вырезки из газеты с заголовком «Маленькая девочка убивает свою мать»). Постепенно выясняется, что и сама Сара страдает раздвоением личности — она сама себя преследует. В итоге Сара убивает Тони и своего отца, однако представляет это как самозащиту (мол, Тони застрелил Генри, а Сара в ответ убила Тони) и избегает тюрьмы.

В конце фильма Сара выступает с докладом о природе раздвоения личности Макса Чески. Однако все слова применимы и к ней самой.

В ролях

  • Ребекка Де Морнэй — Сара Тейлор, полицейский психолог
  • Антонио Бандерас — Тони Рамирес, продавец охранных систем, прошлые профессии: полицейский, охранник
  • Деннис Миллер (англ.) — Клифф Рэддисон, близкий друг Сары
  • Len Cariou — Генри Тэйлор, отец Сары
  • Гарри Дин Стэнтон — Макс Чески, арестованный, клиент Сары
  • Eugene Lipinski — Dudakoff
  • Martha Burns — Maura
  • Beau Starr — Grogan
  • Phillip Jarrett — Spatz
  • Tim Kelleher — Wabash
  • Emma Corosky — Сара в молодости
  • Susan Coyne — Элисон, мать Сары (в воспоминаниях)
  • Joseph R. Gannascoli — владелец тира
  • Reg Dreger — Flight Attendant
  • Frances Hyland — Mrs. Slotnick

Ссылки

dic.academic.ru

Разное

Оставить комментарий

avatar
  Подписаться  
Уведомление о