Алексин книги – Алексин Анатолий, скачать бесплатно 73 книги автора

Анатолий Алексин — Рассказы » Книги читать онлайн бесплатно без регистрации

В пятый том Собрания сочинений включены рассказы и повести, написанные писателем в последние годы.

А. Алексин

Рассказы

Королевское имя Виктория ее происхождению полностью соответствовало: она была королевским пуделем. Но на улице ее величество превращалось в телохранительницу. Я ее прогуливала, а она меня охраняла. Тем более, что уличные приставания однообразно начинались с Виктории: «Какой породы ваша собака?», «А как вашу собаку зовут?».

Виктория начинала рычать. Избавляя меня от необходимости делать это самой.

Я лишь предупреждала:

— Еще слово — и она разорвет вас на части!

Приставалы не так сильно терзались своими желаниями, чтобы пойти на буквальное растерзание… Виктория являла собой телохранительницу еще и потому, что именно на тело мужские взгляды и посягали. Я же всегда хотела, чтобы фигуру видели во мне, а не только в моей фигуре. Пустопорожними заигрываниями я была сыта — и на улице, и в своей личной судьбе.

Одна из двух моих комнат принадлежала Виктории. Там расположилось ее королевское ложе. А мой одинокий диван находился в соседней комнате.

Ложе Виктории выглядело раздольным, так как она была значительной не по одному лишь происхождению своему, но также и по своим размерам.

Мама моя обитала на той же лестничной площадке, но в другой, однокомнатной квартире: чтобы не мешать мне «строить личную жизнь». На должность архитектора моей жизни она не претендовала. Но время от времени информировала:

— В нашем доме удивительно прочные стены: я совершенно не слышу, что у тебя происходит.

Слышать-то было нечего! Так что зря она меня успокаивала. Из романсов, которые мама знала, в моем присутствии она чаще всего напевала «А годы проходят, все лучшие годы…». Из народных премудростей же мама выбрала поговорку: «Не родись красивой, а родись счастливой».

— Какой родилась, такой и родилась! — как-то ответила я. — Ты ведь рожала…

— Тебе даровано и то и другое. Но одним из даров ты почему-то пренебрегаешь!

Виктория же и дома ревниво следила за моей невинностью. Маму это решительно не устраивало. Расставшись с отцом и рано отказавшись от своей женской доли, она целиком сосредоточилась на моей.

Поравнявшись с нами, он погладил Викторию как-то так, что она улыбнулась. Она умела улыбаться, хмуриться и даже кокетничать.

— Я могу помочь вашей собаке, — сказал он. — У нее чуть-чуть повреждена задняя левая нога. — Он назвал лапу ногой. — Думаю, врожденный дефект.

— Как вы заметили?

Фраза его была необычной — и я необычно отреагировала.

— Замечать подобное — это моя обязанность.

— Обязанность?

— Поскольку я ветеринар.

Он так притронулся к бывшей лапе, ставшей ногой, будто с Викторией поздоровался. А она, вместо того чтобы оборонять меня и себя, стала кокетничать: ушами, хвостом. Столько лет отвергала уличные знакомства — и вдруг… Тогда и я активней вступила в общение:

— Нам не рекомендовали оперировать ее лапу. То есть, простите, ногу. Это ей не мешает.

— Смотря в чем! Получить Золотую медаль помешает.

— Зачем ей медаль?

— Каждый должен получить то, что ему положено. Дарованиями и природой…

— Ей, значит, положено?

Он погладил Викторию по голове, задержавшись в том месте, на которое напрашивалась корона. Слегка почесал ее за породистым ухом. Странно, но я в тот миг позавидовала собаке. Что за магия была в его ласке, если она передалась мне на расстоянии?

Потом он заглянул ей в лицо, которое я уже и мысленно-то не посмела бы обозвать «мордой».

— Мне, ветеринару, не встречались еще, кажется, столь аристократические достоинства.

Я обратила к нему свой взор: мне показалось, что слова о тех, еще не встреченных им, достоинствах относились и ко мне тоже.

— Собака никогда не посмеет хоть в чем-нибудь — по своей воле! — превзойти хозяйку. — Он не сказал «хозяина». — Она лишь стремится быть на нее похожей.

Стало быть, аристократические качества он узрел и во мне? Если она была на меня похожа… Первая догадка моя как бы исподволь подтверждалась.

— Оттого, что хозяйку она превзойти не в силах, собака испытывает безграничную гордость. Какую человек не проявит! Ибо ей незнакома зависть.

Слово «собака» он употреблял в единственном числе и как бы с буквы заглавной: оно стало для него символом.

— Собака, давно уж известно, олицетворяет собою верность. На предательство она, в отличие от людей, не способна.

Сравнения собаки с людьми для него, похоже, всегда были в пользу собаки. Судя по интонации, предательство он презирал. Чужое, как все, или свое тоже? Мне хотелось, чтобы коварства, из-за коих иллюзии мои не раз разлетались в мелкие дребезги, были ему чужды. Как собаке, превратившейся для него в символ.

— Вы разговариваете с ней, послышалось мне, по-английски?

— Вам не послышалось.

— А почему не по-русски?

— Ну, как объяснить… Во-первых, именем ее обладали английские королевы. А во-вторых, это дает нам с Викторией возможность секретничать.

— Виктория?.. Я издали разобрал. Хорошо, если имя не противоречит облику его обладателя. Когда слышишь, к примеру, Екатерина, хочется добавить — великая или хотя бы: значительная, незаурядная. Если же это как-то не добавляется, ощущаешь неудобство. Вы замечали? Но ваша Виктория — прирожденная победительница. Полностью соответствует имени и вообще…

Он хотел сказать «и хозяйке», а по скромности сказал — «и вообще». Так мне подумалось.

— Английский — это ваша профессия?

Как он сумел угадать?

— Я — переводчица.

— В какой-нибудь фирме?

— Нет, перевожу я литературу. — И уточнила: — Предпочтительно классическую…

Мне хотелось повыгодней выглядеть. Затем, внезапно для себя самой, сообщила:

— Поэтому я почти всегда дома.

Чтобы фраза не выглядела обнаженной и беззащитной, я вдогонку дополнила:

— Английскую классику боготворю уже больше четверти века. Почти с рождения… — Попутно и невзначай я обозначила возраст. Это тоже показалось мне выгодным, ибо он был лет на пятнадцать старше. — Вот и Викторию иностранному языку обучаю.

— Такое имя обязывает. И ей будет принадлежать победа. А в результате, Золотая медаль! Но сначала я устраню врожденный дефект.

— Она привыкла к нему.

— К дефектам и бедам нельзя привыкать. — Словно бы он догадался, что я с неудачами и дефектами жизни своей смирилась. — Вы не возражаете, если я запишу номер вашего телефона?

«Так вот для чего он все-таки… завел разговор! Может, рано смиряться?» — возбужденно подумала я. Банальные притязания, которые травмировали не ногу, а душу, тоже были ему чужды.

Я чересчур поспешно произнесла номер своего телефона и напомнила, что «почти всегда дома».

Он не отвечал моим критериям мужского очарования. Но я преисполнилась благодарности к Виктории, которая, как я понимала, помогла ему замаскированно проявить свой интерес ко мне.

Он не располагал внешней мощью и той нахрапистостью, которую я прежде не раз принимала за неукротимую страсть, рожденную возвышенным чувством. Но силою — спокойной и деликатной — он обладал. И та сила, коей он владел, овладевала мною. При всей ее деликатности… Да еще светился, не ослепляя самоуверенностью, его ум. И была в нем редкая непохожесть на всех остальных. Так уж мигом все разглядела? Мне не пришлось разглядывать, поскольку он ничего не скрывал. Перед силою той, что не шла в атаку, я начинала слабеть и сдаваться.

Виктория это почувствовала: неуверенно, но все-таки зарычала. На меня… Это случилось впервые. Она устроила негромкую сцену ревности. Кого и к кому Виктория ревновала? Мне почудилось, что не только меня к нему, но и его ко мне. Он, казалось, завоевал нас обеих: мирное оружие бывает действенней агрессивного. Обе мы в одночасье сделались жертвами. Но ведь и он тоже, я заметила, хоть пока еще жертвой не пал… но припадать в мою сторону начал.

Иногда он прогуливал Викторию сам, без меня, в качестве будущей пациентки: у них возникали какие-то свои, предоперационные, разговоры.

— Я беседую с ней по-русски. Не возражаете? Как-то сердечнее получается…

Противиться ему — да и только ли в этом? — я уже не могла.

Каждый раз, возвращаясь, он говорил:

— Она без вас очень скучает!

Шутливостью прикрывалась серьезность, а «она» подменяла «мы».

«Не уходит ли он с ней вообще для того, чтобы, вернувшись, произнести эту фразу?» Догадки мои, словно объединяясь, понемногу становились уверенностью.

Как заядлая собачница, я общалась с другими заядлыми, которые все друг про друга знали. Они принялись меня добивать.

— Вы с ним познакомились? Он будет Викторию оперировать? Вам сказочно повезло! Это не целитель, а исцелитель. А уж человек! А уж мужчина…

Пожалели бы меня — гадость бы какую-нибудь о нем рассказали! Похоже, мы тонули коллективно, втроем: я, он и Виктория. Опасное было погружение. Но и блаженное…

nice-books.ru

Анатолий Алексин – биография, книги, отзывы, цитаты

В первой четверти первого класса выяснилось, что идти после школы домой по улице Парковой надо целой компанией. Юрке Коноплянко, Димке Данильченко, Артему Антонову, Ирке Ореховской и мне. При этом из всей нашей компании, мне повезло больше всего, пройдя до конца Парковой, второй дом направо от перекрестка был мой, а вот всем остальным нужно было идти в самый конец Одесского еще целый час! И я нисколечки не вру. Ирка так вообще жила – с одной стороны улицы её дом, а с другой самое настоящее поле! Потому что прямо самый настоящий конец села. Неудивительно, что мама не пускала меня в гости к Ире, пока я буду идти целый час в гости, считая ворон и летая в облаках, как выражалась мама, меня сто раз собьет машина, украдут воры или я потеряюсь. Так что мы дружили вот так – по дороге в школу и обратно.

Ходили мы медленно, как-то не получалось у нас быстро добираться домой. По дороге со школы было миллион важных дел и тем для разговоров. При этом мы успевали поругаться, помириться и подраться. Надо заметить, я активно участвовала в драках и могла метко так кинуть свой тяжеленный красный портфель в спину или в голову Юрке/Димке. В Артема я свой снаряд не кидала, я чувствовала, что нравлюсь ему и было как-то неловко, не хотелось давать Антонову никакой надежды, мое сердце было отдано другому)) Зимой мы заходили по пути на замерзший котлован (который казался нам тогда едва ли не больше озера Байкал!) и катались с горки, мы рассказывали друг другу страшные истории о том, как всякие злодеи заливают прямо в горке острые бритвенные лезвия, поэтому портфели после горки такие поцарапанные. Осенью мы наблюдали за парой лебедей (да-да, когда-то в Одесском водились лебеди!), а весной мечтали о каникулах и рассказывали кто чем будет заниматься летом. Т.е. мы были обыкновенными одноклассниками, практически друзьями, которые могли рассказать друг другу все. Ну или почти все. Потому что у меня был секрет.

Я никому не рассказывала об этом. Во-первых, потому что Юрка и Димка были «ужасные дураки», как вообще можно им о таком рассказать! С Антоновым я по отдельности от нашей компании не общалась. Ну, а Ирка, моя подружка в классе, была очень необычной девочкой. Т.е., совсем на меня не похожей. Острая на язык, дерзкая, смелая, сильная, она могла любого заткнуть на пояс, самая высокая из нас и в нашей компании, кстати говоря, именно она была главной. Нет, решительно она не поймет, думала я. И продолжала хранить свой секрет.

А секрет был вот в чем. Прямо по дороге со школы, почти напротив входа в спортивный комплекс стояло огромное раскидистое дерево – ива. Одним боком оно уходило в чужой двор, а другим на улицу, и каждый день я проходила под ним и завороженно смотрела вверх. Зеленый купол закрывал половину неба, а длинные листья свешивались вниз, мне казалось можно только протянуть руку… И однажды я заговорила с ним. Т.е. я уже совсем не помню, как я заговорила, но отлично помню, что оно – дерево, стало мне отвечать. Нет, конечно, оно не разговаривало со мной, деревья не разговаривают, это же любому понятно! Это трудно объяснить, но я просто чувствовала, что оно отвечает. Я рассказывала утром как у меня дела, что я боюсь контрольной по русскому языку (никогда мне с русским не везло), а оно мысленно посылало мне силы справиться, я шла после уроков и жаловалась на тройку по математике (и с математикой у меня всегда дела были плохи), и оно каким-то волшебным образом успокаивало меня. Оно просто было моим другом. Вот и все.

Я молчала целый год. Но никогда, никогда я не умела держать рот на замке, этот секрет так меня распирал, что мне очень хотелось с кем-нибудь поделиться. Это же невероятно! Ну, у кого еще есть в друзьях дерево? Да ни у кого! Я чувствовала себя обладательницей страшной тайны, и решила посвятить в нее Ирку. В конце концов, она моя подружка, решила я, а значит она поймет.

Надо сказать, Ира меня не поняла. Мы шли после уроков домой вдвоем, и я решила воспользоваться отсутствием глупых мальчишек и поделиться своим секретом. Она повернулась ко мне всем корпусом и уставилась на меня выпученными глазами. «Разговаривает?» — переспросила она. «Да!» — выпалила я! «Дерево?» — уточнила Ира. «Ива!» — подтвердила я. Ира сочувственно посмотрела на меня с головы до ног. Кажется, в этот момент, я впервые поняла, что я «странная».

Несколько дней после этого Юрка и Димка меня дразнили. Потому что Ирка тоже не умела держать язык за зубами и все им разболтала. Я ужасно на нее сердилась, а Юрку и Димку пришлось как следует отлупить в воспитательных целях. Когда они после этого только заикались о чем-то таком, в голову им летел мой портфель. В целях профилактики.

А дерево…
Оно осталось моим другом, я продолжала разговаривать с ним каждый день, здоровалась, спрашивала, как у него дела и рассказывала о своих. «Привет! Как твои дела? Как ты?». Мое богатое воображение, или моя святая вера в чудеса, или результат того, что я тогда зачитывалась сказками… Я не знаю, что было причиной. Да это и не важно, на самом деле. У меня был друг. Самый необыкновенный друг на свете. Через два года, когда нас уже отпускали гулять «далеко», я привела к нему Дину, мою лучшую подружку с детства, и все ей рассказала. Дина совершенно не удивилась, она внимательно посмотрела на иву, и мы вместе задрали вверх головы и смотрели на зеленый купол под самым небом.

Я дочитываю сборник Анатолия Алексина, и последней в книге идет знаменитая повесть «В Стране Вечных Каникул». Алексин пишет так, как в детстве мечтают дети, я закрываю книгу, выключаю свет, ложусь спать, но не могу уснуть. Я вспоминаю свою иву, которая была моим другом много-много лет, я вспоминаю как рассердилась, когда одноклассники меня не поняли и то, что я тогда чувствовала. «Как это несправедливо!» — думала я. Ведь люди загадывают желания звездам, т.е. разговаривают с ними, мальчишки берут в руки палку и она превращается у них в автомат, девочки разговаривают с куклами, а моя мама, вообще, с деревьями (ну не прямо, просто она верит, что если обнять дерево, оно даст сил, энергия там какая-то…). Почему же я странная?! И только потом, доверившись Дине, и получив от нее безоговорочное принятие и понимание, я успокоилась…

Не важно, что для кого-то мы странные. Не важно, что кто-то не понимает наших мыслей или желаний, или поступков. Это странное, это причудливое, необычное – и есть мы. И не важно, кто и что подумает об этом. Важно, что рядом всегда найдется человек, который встанет около тебя, возьмет за руку и будет смотреть с тобой вверх.

История произошла: 11 июня 2018 г.

www.livelib.ru

Анатолий Алексин. Рецензии на книги

После всех этих споров вокруг повести, я решила пусть с опозданием, но вставить кому-нибудь и свои пять копеек. Прежде всего. обозначу позицию — я не переношу Алексина. Как и большинство «писателей масс». Только Алексин вызывает раздражение не из-за моего конформизма («ах, если все едят шоколад, я отвернусь и буду есть говно»), о его книгах у меня сохранялись хорошие воспоминания с детства, пока в двадцать лет я не купила тот синий сборничек повестей, который вышел наибольшим тиражом. Я глотала повести как есть, не ожидая подвоха, пока не осознала, что меня гложет чувство отвращения. Не могла понять, что со мной, пока мысленно не разобрала каждый текст, когда не поняла, что именно мне пытаются «продать», как хорошее. В одной из повестей мальчик бегает много лет к бывшей жене отца, решая проблемы взрослой глупой тётки. Взрослый человек прилепился к подростку, как плющ. Да, семьи бывают разные: когда людям приходится жить вместе, эта притирка друг к другу принимает множество неприятных, больных форм. Но Алексин подаёт, как хорошее, попытку заграбастать себе человека целиком, с его мыслями и планами, не имея на него никаких прав, тем более прав супружеских. Тут я вспомнила и всё то, что меня раздражало в Севе Котлове (братишка, читающий его личный дневник), как Саша относился к Шуре. И моё отвращение мне стало понятно: «Все повести Алексина про манипуляторов и эмоциональный шантаж».

Я буду говорить долго. Потому что говорить буду далеко не только об этой повести. Наибольшим количеством лайков на ЛЛ пользуется рецензия, где Алексина обеляют и указывают на от такую фигу в кармане, мол, понимайте всё полностью по-другому. О, рилли? Желание потроллить? За-ме-ча-тель-ный троллинг! Двумя миллионами экземпляров убеждающий родителей, что это не они должны держать в узде свои собственнические инстинкты, а это ребёнок виноват в том, что у него есть жизнь за пределами квартиры. Троллинг уровня — поместить на проверенный кулинарный сайт рецепт коктейля, в который вписать отравленные ягоды. Сколько народа умрёт, ха-ха, смешно же.

Давайте разберём эту повесть. Я отнюдь не сторонник мысли «гению простительно всё» (я и «Луну и грош» не люблю, так как Моэм довёл эту мысль до гротеска) — живёшь в человеческом обществе, веди себя соответственно. Но давайте разберём и разберёмся, так ли эгоистична Оля, как её пытаются представить.

Итак, общий сюжет. В квартиру простой советской семьи вваливаются классрукша и парочка подпевал (замечательный педагог, который из подростков сколотил себе армию поддержки): дочь Оля, которая пошла в поход с классрукшей, исчезла из палатки и всю ночь её не было. И на утро не известно, где она. Все на ушах. Звонки в милицию. Пока все сидят в квартире и ждут новостей, отец пускается в воспоминания, сколько крови попила и классрукша, и вот эти вот двое из их дочери, пытаясь причесать её под «одну гребёнку». Тут звонок из милиции, тело обнаружено, изуродованное, не опознать. Мать в приступе безумия отвозят в психиатрическую больницу. На пороге появляется Оля: что, какое тело? Сбежала, решила пройти маршрут в одиночку, хорошо провела время. Ууууу, говорит классрукша, эгоистка ваша Оля и всегда была (собственно, а что ещё она скажет, не будет же посыпать голову пеплом и говорит «Я не доглядела», нет, надо быстренько выставить сволочью кого-то ещё). Да, говорит отец, недоглядели мы, всю жизнь дочери отдали, а она вот какая сволочь. Финита. Мать в больнице, дочь — сволочь, отец в стиле «мне сегодня снова приснился Мандерли» пускается в философию: где же мы её упустили? Мораль простенькая: не будьте, дети, сволочами. Но что-то скребёт всех. Что-то заставляет писать рецы, а потом в бои по сотне комментов пускаться. Что-то заставляет искать «второй пласт», «оправдывать» и так далее. Потому что кажется всем как-то, что выведенная мораль, уродлива донельзя.

Середина 70-х, акселерация. Подростковый секс. Дошедшие с запада слухи о свободе молодых. Во дворах подростки слушают на бобинном магнитофоне «Шизгару» (или любой аналог) и нюхают клей «Момент». Домашняя шестнадцатилетняя девочка сбежала из под надзора на целую ночь. На дискотеку? К мальчику, потому что «унаслюбоф»? Нет, она сбежала выиграть какой-то долбанный школьный приз. И всё. Потому что она домашняя! Потому что нет у неё пяти абортов к шестнадцати, учёта в комнате милиции и проблем с алкоголем. И пипец. Повымершие родители, отец, пришедший к выводу «не надо было нам тебя любить», какие-то там истерящие классрукши на этом фоне уже выглядят сущей мелочью. Подростку посредством эмоциональной катастрофы внушили на всю жизнь — чуть дёрнешься, все умрут и ТЫ В ЭТОМ БУДЕШЬ ВИНОВАТ. Нет алексинской повести, где бы сам Алексин не стоял на стороне эмоционального шантажиста. Это какая-то поломка в душе самого писателя. И тут эмоциональный шантаж от матери приобретает черты апокалипсиса, та самая угроза, которая наконец-то приведена в жизнь: «Если ты не будешь слушаться, мы с ума сойдём от беспокойства!» Причём хроническая болезнь матери (порок сердца) и реально случившийся приступ безумия вообще никак не связаны. Но девочка должна положить свою жизнь на алтарь материнской жертвенности, так как одной жизни отца не достаточно.

Что там у нас, кстати, с эгоизмом?

Я сказал так, потому что именно они, те трое, всё ещё стоявшие за порогом, были причиной частых страданий и слёз нашей дочери.

Слёз? О-па. Девочка эгоистка? Или просто не понимает этих троих, их желания и с какого бодуна она должна этим желаниям следовать? Давайте разберёмся.

Девочка Люся. У которой много психологических проблем, мама — лежачая больная, папа изменяет маме, потому Люся хватает двойки, ненавидит себя и бегает за Олей. Оля плохо поступила с Люсей? Я готова поаплодировать ей. Это то, что я начала понимать только к своему, более, чем зрелому, возрасту. Некоторых людей надо унижать. Сколько у меня шрамов из-за того, что я не понимала этого в возрасте Оли и даже много позже. Это очень страшно, когда человек заранее ставит себя на ступеньку ниже, чем ты — готов стать твоим добровольным рабом. Тогда надо отказываться от такого человека или вечно держать на тумбе. Эти люди, готовые сами себя унижать, на самом деле очень себя не любят. Они чувствуют свою значимость только прислуживая кумиру, только будучи полезным тому, кем они восхищаются. Но стань с ними на одну ступень и они решат, что ты такой же, как они. А они готовы ненавидеть всякого, кто на одной ступени с ними. Эти люди никогда не дружат с теми, кто на них похож, они — из «шестёрок» злодеев, кто вечно бегает за чьими-то спинами и бьёт в компании «крутых» тех, кто точно такой же, как они, но только не дружит «с нужными». Потому что они ненавидят и себя, и тех, кто им себя напоминает. Кумир, который сделает вид, что похож на «шестёрку», будет разорван своим прежним почитателем. Эти люди не понимают «наравне», они понимают только «выше» или «ниже». И если ты не хочешь их топтать, они сами начнут топтать тебя. Быть может, Оля пошла травить подругу вместе с «успешными» девочками из класса? Делала набеги «а пойди-ка ты, Люся, скажи Боре, что он говнюк, вот и проверим. кого ты больше любишь — меня или его»? Да нет. Пренебрегла Люсей. Довольно нагло, но почему-то уверенная, что её простят. А Люся не простила и нашла себе нового кумира и защитника — классрукшу Евдокию.

— Красивые лица для художника неинтересны, — ответила Оля. — А внутренней красоты я в Антохине не заметила.

Мальчик Боря. Понятно, почему шестнадцатилетняя девочка не видит, что он влюблён в неё, вроде самолюбивая девочка, будем честны, которая в первую голову должна обращать внимание на мужской интерес, но мальчик «ухаживает» так странно, что на ухаживание это совсем не похоже. Когда бьют портфелем по голове — это больно и совсем не кажется, что с тобой это делают от большой любви. «Если баба за это по морде ударит, значит не любит, а если по сопатке, значит любит». Ну, не все воспитывались в этих интересных традициях взаимного битья, потому непонимание бориных чувств для девочки, которая «вся в художественной школе» и итальянском языке, вполне объяснимо. Но почему этого не видят и родители, выше моего понимания. Мальчик постоянно крутится рядом с девочкой, но столь глуп, что не в состоянии занять её разговором, потому предлагает мероприятия, которые ей не интересны, но где они будут вместе, причём пытается давить на отсутствие у Оли чувства коллективизма, которого у неё и близко нет. Кто менее чуток? Боря, родители, Оля? Евдокия (да и автор), разумеется, обвиняют Олю. Хотя именно мальчик ведёт себя в этой ситуации эгоистично, нагло, желая, чтобы объект любви разделял его интересы, а вовсе не собираясь подстраиваться под любимую, говорить о том, что интересно ей — о тех же мастерах Возрождения, к примеру. Хотя это чёртово общение нужно ЕМУ, а не ей, ей он крайне несимпатичен. Ах да. Это же желание поломать кого-то под себя. Как бы Алексин прошёл мимо и отдал пальму морального превосходству тому, кто считает, что отношения должны быть равными? Только ломателям, только хардкор.

И, наконец, Евдокия. Тут в рецензиях уже обвиняли её в глупости, в профнепригодности — не проверить ночью вернулись ли все дети, которых она послала куда-то к «местным» спрашивать дорогу. Изнасилуй и убей «местные» полкласса, классрукша бы чухнулась только спустя сутки. А я обвиню её ровно в том, в чём она сама разбрасывается обвинениями: в отсутствии чуткости. В жуткой духовной глухоте, рядом с которой наивный подростковый олин эгоизм выглядит детской шалостью. Алексин обожал драму. Потому мать Оленьки ломает пальцы, сходит с ума и вообще впадает в состояние «Ах, мои нервы»… при полном попустительстве мужа и учительницы. Что мешало Евдокии уже в момент «мы все бегаем и воображаем плохое» начать свои разговоры в пользу бедных: «Да вашу дочку пороть, пороть нужно!» Переключились бы родители на скандал, думать бы забыли, что там с дочерью. Ну да, подобное для людей умных и самоотверженных, а такой Евдокия не предстаёт ну ни в каком разрезе, даже в конце, когда Алексин так громко кричит «Она лучшая», что алексинолюбы даже начинают подозревать подставу (ну да, «Чучело» снимали, цензура не голосила, «Ключ без права передачи» смотрела, а не просто читала, вся страна, а Алексин, такой молодец, избегал цензурных запретов, ога). Но Евдокия и любой иной нормальный человек, тем более работающий с людьми, принялся бы успокаивать: «Да вы что, вашу Ольгу своевольную не знаете? Явно к каким-то друзьям своим пошла всем назло. Вечно она от коллектива отбивается. Может, парень у неё есть, а вы и не знаете». Началось бы обсуждение — есть у Оли парень, нету, глядишь, была бы и получше ситуация. Но Алексин, жаждущий греческих трагедий, заставляет человека вести себя более, чем неэффективно, из-за чего человек выглядит говном.

Встречи с бывшими учениками, которые организовывает Евдокия. Встречи скучные, те рассказывают о своих профессиях, которые детям не интересны. А где есть доказательства, что приглашённые Евдокией и впрямь — добрые, сердечные люди? Она так сказала? Чудный, чудный педагог, у которого, как минимум, двое забитых детей в классе, настолько стесняющихся сами себя, что крыша у них едет только так: одна бегает то за подругой, то за классрукшей, второй горбится и прикрывает лицо рукой. Почему бы не придать уверенности им, вместо того, чтобы лишать уверенности отличающуюся девочку? И те же бывшие ученики. Продумай, как сделать эти занятия интересными, чтобы люди болтали не о профессиях, чтобы они показали, что каждый человек может быть интересным, что не надо быть выдающимся, чтобы быть занимательным. Но всем на уроках интересно, одной Оле скучно — замечательное алексинское лицемерие: шестнадцатилетним подросткам интересно, когда директор троллейбусного парка рассказывает о троллейбусах, только девочка, которая рисует в тетрадке, просто эгоистка, что не может оценить всей прелести рассказа о снашивающихся колодках.

Под конец Алексин в уста отца вкладывает мысль, что они не дали сформировать Евдокии характер их дочери и вот, что получилось. Да ничуть не бывало. Характер формировала именно больная классрукша. Она не давала Оле выделяться. Никак. Директор говорит, что давайте организуем выставку работ талантливой девочки? А вот фиг, только выставку всего класса и Оля там на выставке будет пятая с конца. Оля лучше всех знает языки, а вот задвинем её в спектакле на зады. У девочки, у нормальной, не больной, не забитой (пока) девочки возникает желание выделиться. Любой ценой. Что и происходит в походе, когда всем она показывает кукиш: «Я всё равно пойду и докажу, что лучше вас всех». «Ой», — лицемерно кается Евдокия в конце, — «наверное, немного моей вины тоже есть». Да нет. Это только не немного, это полностью вина Евдокии: желание сломать ученика под себя, под своё представление о «хорошем», которое выдало вот такой эксцесс.

И наконец родители. Которые посвятили, отдали, всю жизнь угробили, а ребёнок, подонок тобой, не оценил жертвы на алтарь. Так вот, что я скажу: невозможно забыть свою жизнь «ради ребёнка». Если ребёнок единственное, что связывает родителей, единственное, о чём им есть общаться, то у них нет никакой жизни — ни общей, ни личной. И не гениальность ребёнка тому виной, причина в пустоте в собственных душах, что хочется свои неудачи заглушить проживанием чужой жизни. Где проходит граница «вины» Оли? Если она выберет «не того» парня, а мама снова примется умирать, это снова будет показателем олиного (!) эгоизма? Это ещё одна черта книг Алексина, которая заставляет меня не прикасаться к обложкам, будто вместо них кипящая отрава. Ребёнок всегда ответственен за мир взрослых. Всегда. Это на каких-то западах пытаются учить детей, что пусть дети оставляют взрослое взрослым, что разводы — это решение родителей и действия детей тут не при чём. Это очень совковое — перевешивать на ребёнка ответственность за провалы в жизни родителей. «Да, это наше, родное», — кричат те, кто опознает в Алексине «великую сермяжную правду». Да, это ваше. И оно уродливо. И бывает, что таким, как я, неприятно читать книги тех, кто выставляет подобное, как норму.

Оправдываю ли я Олю? Нет. Этот ребёнок глуп. Не эгоистичен. Где ряд олиных подпевал? Где влюблённые мальчики, которые бы заметили ночью отсутствие любимой? Она держится в сторонке, вовсе не стараясь сколотить культ имени себя. Эгоизм? Очень относительно, у эгоизма всё же иные черты. Но да слегка эгоизма. До некоторой степени. До степени такого непонимания отношений, что она готова защищать Люсю в классе, выдав её тайну (а тайну-то уже знают и родители Оли, и классрукша, видимо, «тайной» Люся награждает тех, кто ей понравится, когда требуется подчеркнуть собственную хрупкость). Потом враньё родителям о том, как развиваются её отношения с Люсей, видимо, чтобы избежать мамино «не вступай в конфликт!!!» (ёпрст, опять попытка родителей пожить чужой жизнью). Что же произошло, когда Оля не привела Люсю на встречу с художником? Нам надо поверить Алексину и Евдокии, мол, Оля забыла. Тогда зачем Оля врёт родителям? Ну, забыла, увидела, что подруга обиделась и не стала есть ещё и это «говно от любимой Оленьки», так позвони и извинись. И тогда уже, когда твои извинения не примут, можно жаловаться родителям — «Я извинилась, а она всё строит обиженку». Но ситуация странная, мне кажется, не продуманная автором. Оля понимает, что накосячила, потому свистит родителям свою версию, но как-то изменить ситуацию не спешит. Тут больше похоже на то, что Оля изначально и не думала извиняться — а уж реально она забыла про подругу (которая завидовала за окном олиному остроумию) или специально пнула ещё разок Люсю, тут уж остаётся строить только догадки. Но в этот раз Люся не сожрала говно, потому что у неё появился новый объект, на который она перевесила проблемки — классрукша. Она побежала ей жаловаться, что вот, мол, Оля такая-сякая (ой, только не надо про «пыталась оправдать», потому что те, кто хочет оправдать, оправдывают и пытаются поговорить с другом, а не бегают делиться проблемками со взрослыми). За что получила должность старосты, потому что «Люсю же так жалко».

Олю обвиняют в эгоизме, но на самом деле её беда — глупость. Только Алексин это не произносит вслух, так как тогда бы отвратительный посыл повести был бы более, чем на поверхности. Не всякий ребёнок способен понимать перипетии человеческих отношений. Ребёнок, занятый интеллектуальным трудом, тем более. И тут мало «остановиться и подумать». Ботан, получающий по шее от хулигана, может остановиться и думать до посинения, ему это не поможет. Только единицам удаётся практически чудом понять, как вести себя, чтобы завоевать уважение людей слабых в плане ума. Оля не слишком идеальный персонаж, но её демонизировали просто за то, что ей не интересны людские дрязги. Она не знает и не хочет знать, что сказать Марье Петровне, чтобы соседка Дарья Никитична не обиделась смертельно, так как Марья Петровна кидает клинья к Егору Кузьмичу, который, вот дурак, пьёт второй день. А Оля занимается чем-то своим, далёким от обыденности. Учит итальянский и английский знает лучше всех в школе, увлекается всякими возрожденческими пидо*сами и даже сука дружить не хочет с теми, кто ей не интересен.

Ведь какая главная мысль повести?

— Тот, кто любой ценой хочет быть первым, обречен на одиночество, вновь четко сформулировала она.
— Эти проявления всегда очень опасны, — сказала она в другой раз. — Потому что отрывают человека от людей и делают его одиноким.

Только бы не одиночество, только бы люди рядом, любым путём, любые люди. Но не одиночество, всё зло — от него. Не выделяться, вот, что с первых моментов предлагается в повести. Не радоваться, не огорчаться. Всегда подстраивать себя под других. Не они подстроят себя под тебя, а ты обязан под них. Ради чего? Ради дружбы борь и люсь, соответственно. И ради того, чтобы вмешиваться в их жизни. Получить право покопаться в чужих отношениях. Получать удовольствие не от собственного самосовершенствования, а от того, что ты живёшь чужими проблемами и можешь с ними сделать то, что захочешь. Защищать Люсю на собрании так, как ей это понравится. Заставлять Евдокию рыдать от умиления, что у неё в классе такая замечательная девочка. Притворяться, что Оле безумно интересны встречи с бывшими учениками и участвовать в жизни класса, чтобы Евдокия чувствовала себя хорошим педагогом, а Оля могла бы потешаться над ней за спиной. Влезай в социальные отношения, влезай к людям, влезай в сообщество. Нет, Алексин не троллит. Он так считает. Это его кредо, его философия. Нельзя быть вне сообщества, будучи его частью. Повесть — это полемика с поколением 70-х, полемика с появившимися мыслями о том, что детей надо воспитывать личностями. Да посмотрите, чёрт побери, как эта повесть построена. Сперва мысли типичного семидесятника о том, как плохо быть в коллективе, а потом удар под дых по всей философии — тот, кто не умеет управлять коллективом, тот плохой, и мать убьёт, и соседа зарежет, и всё потому, что он «не такой, как все». Все подчинились, все влезли в разбирательство, кто кому рабинович, и ты влезай, ты тоже здесь варись, нечего воображать себя итальянцами, живи тута. Автор живёт в Люксембурге? Не удивительно. Ненависть его к заграничному менталитету так высока, что явно обозначает совковую зависть, которая заставит бросить всё «защищаемое» и убежать, куда глаза глядят, при первой возможности.

Я перечитала повесть перед тем, как писать рецензию. Эта фраза явилась ударом под дых уже для меня:

— Он прошел этот путь, чтобы спасти людей. А ты, чтобы погубить… самого близкого тебе человека…

Когда-то с квадратными глазами я читала западную литературу. Как же родители не изобьют словами накосячившего ребёнка? Как они не обвинят его во всех смертных грехах? Переучилась, да. Теперь советская повесть вызвала у меня перебой в сердечном стуке. Я забыла. Я забыла, как можно обвинить ребёнка в убийстве матери. Не важна его реальная вина, важно психологическое насилие, отцу важно ударить, психологически ударить дочь. Ему плевать на то, что от такого удара ребёнок уже не выправиться. Это СССР, детка. Здесь росли на психологическом насилии, здесь передавали его по поколениям. Ребёнок не сделал того, что хотелось родителям, обвини его в убийстве матери. Сколько же дряни надо нам всем выковырять из мозгов, чтобы уйти от этого. Чтобы подобное поведение перестало быть нормой. Чтобы не убивать словом собственных детей только за то, что они не оправдали родительских ожиданий.

Это книга о девочке, которая раздражает своим совершенством даже своих родителей, готовых найти в ней черты «ах, вот какая она не такая, как все, а я-то ради неё рассказы бросил писать, а до моего уровня она зараза не дотянула». Про мать, которая не стала мобилизовать все силы, чтобы помочь ребёнку. Про грязный быт «кто кому из соседей изменил», в котором обязана разбираться девочка, которой захотелось думать только картинах и художниках. О глупой бабе, которая заводила карточки на детей, чтобы вмешиваться, чтобы что-то там формировать, не имея для этого ни мозгов, ни психологического образования. И об авторе, который обвиняет молодое поколение в эгоизме, видимо, имея в виду кого-то знакомого, кто не захотел вникать в его старческие бредни и ради кого он не захотел говорить о чём-то, что было бы интересно двум сторонам.

Мне неприятен Алексин как человек. Его преклонение перед теми, кто ломает окружающих под себя. С меня Алексина хватит. Дальше живите читайте сами.

www.livelib.ru

Разное

Оставить комментарий

avatar
  Подписаться  
Уведомление о